Книга Ядовитое кино, страница 44 – Валерий Шарапов

— Да-да, простите! Я действительно потерял кисет, когда ходил на прогулку, потом долго его искал и на следующий день на рынке купил новый.

Зверев развязал кисет и понюхал его содержимое.

— А табачок-то дрянь! Я это понял сразу, как только вы раскурили трубку.

— Вы правы. Но я же уже сказал, что мой старый кисет пропал. Он был доверху наполнен дорогим английским табаком «Сэмюэл Гавит». Это очень дорогой и хороший табак. Когда кисет пропал, соответственно, пропал и табак. Эту дрянь, которую я курю сейчас, я тоже купил на барахолке. Я пытался отыскать что-нибудь стоящее, но – увы.

Черноусов встал, выбил из трубки остатки табака и убрал ее в шкатулку.

— В день смерти Качинского после посещения барахолки вы вернулись к себе?

— Да.

— Вы выходили после этого?

Черноусов снова вздрогнул.

— Да. Я снова ходил гулять.

— Снова искали кисет?

— Да.

— Во сколько вы вернулись к себе?

— Не помню! Я не смотрел на часы, но это случилось уже затемно.

— Вы видели в тот вечер Быкова?

— Нет.

Зверев отодвинулся назад и сделал паузу.

— У вас все? – робко поинтересовался Черноусов.

— Не совсем. Кто, по-вашему, мог убить Качинского?

Черноусов пожал плечами:

— Я этого не знаю.

— Мне говорили, что он был тиран и многие его ненавидели.

— Может, и так, но я не знаю…

— Качинский во время работы мог оскорбить любого! Это так?

— Наверное.

— Вас он тоже оскорблял?

— Не больше, чем других.

— Но все-таки оскорблял?

— Возможно…

Зверев тихо выругался.

— Вы знали о том, что накануне своей смерти Быков подрался с Уточкиным?

— Что?

Зверев снова выругался, на этот раз уже в полный голос.

— Я вижу, вы не хотите мне помогать.

— Почему?

Зверев встал. Черноусов тоже вскочил, по его виску стекала капелька пота.

— Я не прощаюсь! – рявкнул Зверев и вышел в коридор.

«Дерганый он какой-то, нужно будет к нему присмотреться», – решил майор и принялся искать жилище последнего свидетеля из «четверки».

* * *

Маргарита Юрьевна Фирсова, главный художник-костюмер фильма, встретила Зверева на пороге. Она бегло окинула его взглядом так, словно хотела всего лишь оценить его габариты: рост, вес, размер обуви. То, что при первой встрече обычно так впечатляло прочих женщин – дорогой костюм цвета кофе с молоком, модный галстук, накрахмаленная рубашка и мягкие туфли из поросячьей кожи, – видимо, на этот раз не было оценено должным образом. Звереву показалось, что эта женщина просто прикидывала в уме, как бы она одела незваного гостя, будь на то ее воля.

Павел Васильевич тоже успел оценить очередную потенциальную свидетельницу. Чуть меньше пятидесяти, каштановые волосы, большие голубые глаза, прикрытые линзами изящных роговых очков, – у Зверева сложилось вполне благоприятное впечатление. Когда-то в юности она наверняка была чертовски хороша, сейчас же, увы, утратила былую свежесть, но не утратила былого шарма. На ней была узкая юбка, саржевая белая блуза с распахом, в ушах поблескивали золотые серьги с янтарными вставками.

Комната Маргариты Юрьевны была убрана на славу. Ничего, что выдавало бы род ее деятельности, не просматривалось, если, конечно, не брать во внимание лежащую на журнальном столике стопку сделанных от руки карандашных эскизов и старенькую швейную машинку «Зингер», стоящую за ширмой, у окна.

— Вы – майор Зверев, и вы ведете расследование смерти Качинского, Быкова и Марианны, – опередив сыщика, сообщила Маргарита Юрьевна еще на пороге. – Сейчас вы спросите меня о том, могла ли я подсыпать яд Всеволоду Михайловичу.