Книга #НенавистьЛюбовь, страница 158 – Анна Джейн

Наверное, нет.

Мы ехали и молчали — каждый думал о своем. Я — о Дане. Он, наверное, о Каролине. Едва я вспомнила ее, как мне стало невыносимо душно. Я открыла окно и высунулась в него, подставляя лицо ветру, приносящему прохладу, и глотая ртом свежий воздух. Однако почти сразу меня затащили обратно в салон.

— Осторожнее. С ума сошла? — спросил Матвеев, нахмурив брови.

— Да, — улыбнулась я и откинулась на спинку сидения. — Наверное, так и есть. Сошла с ума. А вообще, иди к черту, Матвеев, — беззлобно посоветовала я ему и посетовала: — Как меня все достало. Свадьба. Люди. Даже это платье.

— Какая ты злая, — отозвался он, пытаясь внести в нашу беседу нотки шутливости.

— Просто мне все труднее выносить чужую тупость и относиться к ней снисходительно, — отозвалась я.

— То есть из машины едва не вывалилась ты, а тупой — я? — поинтересовался он. — Прелестно.

— Какой обидчивый, — хмыкнула я. — Вообще-то, это не про тебя. Про некоторых индивидов на свадьбе.

— Про блондинчика? — мигом подхватил Матвеев. — Как его зовут? Игорек?

— Скорее, про девушек, которые пытались повиснуть на тебе, как сопли на носу, — рассмеялась я.

— Твои метафоры все более чудны.

— Я немного пьяна. Почему бы мне не чудить хотя бы в метафорах? — заметила я. У Дани не нашлось, что мне ответить. А может быть, он просто не захотел.

Его взгляд упал на мои руки — пальцы теребили кольцо.

— Дома снимешь, потерпи, — зачем-то сказал он. И я лишь кивнула.

Мы приближались к нашему временному пристанищу, однако не доехали до него — я попросила остановиться около того самого парка, в котором видела Матвеева и Серебрякову.

— Хочу немного подышать воздухом, — объяснила я, натягивая поверх свадебного платья куртку. — Можно?

— Можно, — вздохнул Матвеев. — Только недолго. Прохладно.

— Спасибо, папочка, — улыбнулась ему я и первой выпорхнула из лимузина.

Да, было прохладно, однако я почти не замечала этого — все мое внимание было приковано к листьям, устилавшим дорожки, которые ярко освещали круглые уличные фонари. Их свет был мягким и теплым — сливочно-карамельным, и казалось, будто среди деревьев зависли маленькие луны.

Листьев было немерено: желтых, морковно-оранжевых, тыквенных, янтарных, алых, бордовых — они лежали по краям дорожек, у самых бордюров. А рядом с одной из лавочек высилась целая гора, в которой, судя по всему, успели поваляться дети. Раньше во дворе мы тоже делали такие, чтобы прыгать на них с турников, разведя руки в стороны.

Мы медленно шли по парку в сторону дома — он, высокий, натянутый, словно стрела, виднелся из-за макушек деревьев.

— Начало октября для меня всегда пахнет булочками с корицей, которые пекла твоя мама, — сказала я, обхватив себя руками, все так же разглядывая пожелтевшие и поредевшие кроны деревьев. — Пахнет медовым чаем и прелыми листьями. Каждый октябрь, — повторила я. — И сейчас так пахнет. Хотя нет ни булочек, ни чая — только листья. И ты.

— Помнишь, нам было восемь, а может быть, девять. И мы в субботу сидели у вас на кухне — ты, я, наши мамы. А папы что-то делали в гостиной. Мы ели булочки с корицей, пили медовый чай и играли с тобой в прятки. Когда настал мой черед прятаться, я спряталась в ванне, за шторкой, а ты долго не мог меня найти. А потом ты тоже надолго спрятался — выбежал за дверь. И мы все искали тебя целый час. Потом все вместе пошли гулять, — продолжала я, видя перед собой не дорогу на одной из центральных улиц, а наш двор, усыпанный листьями. — Листьев было так много, что мы с тобой собирали их. Собрали целую кучу — настоящую огромную гору. И стали прыгать в нее с турника. Весело было, — улыбнулась я. — Помнишь?