Книга Зараза, которую я ненавижу, страница 44 – Ксюша Иванова

Че делать?

Хватаю его кисть, не давая ей двигаться вверх. Стягиваю. Укладываю на скамейку между нами.

Что они там обсуждали? Не слышала ничего!

— Давайте чаю попьем? — Лаванда срывается в маленькую комнатку, где у нас что-то типа кухни, спасая меня от необходимости отвечать на вопрос, которого я совсем не слышала.

Встаю и сбегаю за ней.

Лаванда включает чайник и, уперевшись ладонями в столешницу небольшого кухонного столика, устало опирается на него, опустив плечи.

Только тут замечаю, что на ней лица нет.

— Лава, что-то случилось у тебя? — обнимаю за талию.

Вздрагивает, как будто не слышала, что я пошла следом.

— Нет-нет, всё нормально, — но звучит это совсем даже не нормально.

— Ты не заболела?

— Нет, Ясь, я же сказала, — нервно.

— Окей, — поднимаю руки, отступаю на шаг в сторону. Достаю из шкафчика печенье.

Не хочешь делиться, я и не настаиваю! У самой проблем выше крыши.

— Хорошо тебе, Ясенька, — с долей яда в тоне вдруг произносит она. — Алексей с тебя глаз не сводит. Теперь вот ещё Воронец смотрит так, что прям кажется, порвёт на части от страсти. А вот я никому не нужна!

Вот дурочка! Что ж хорошего, то?

— Лава! Толку-то, что они смотрят! Им кроме секса ничего и не надо! Нашла чему завидовать. Не зря они — давние друзья, привыкли по своим дальним плаваниям, что в каждом порту по любовнице!

— На тебя все засматриваются, а мне хоть бы любовницей кто предложил!

— Так Никитке ты нравишься, — не понимаю я.

— Никитка — пацан, а я мужика хочу, — хныкает она.

Смотрю на неё, понять не могу, на что намекает.

Бросает ревнивый взгляд.

Господи, что ж у нас тут за нездоровые рабочие отношения такие? Может, ведьмины чары какие-нибудь действуют на всех?

Стоп! Эта, что, тоже в Воронца влюбилась? Ох, и кобелина этот Воронец! Ох, и кобелина! На выстрел его больше ни к себе, ни к дочке не подпущу.

— Лёша тебя лапал под столом, — со злостью поясняет она.

А, вон в чем дело!

— Лава, вот только не вздумай в Золотарева влюбиться! Он — несерьёзный, понимаешь? Так, на разок, покувыркаться.

— У тебя с ним что-то было? — ревниво спрашивает она.

— Нет, не было, — я прям сама выдыхаю с облегчением, что не допустила такого падения.

— А у Лерки?

— Блин, Лава, это не моё дело! Я в такие вещи не лезу. Но он — бабник последний! Даже не думай в его направлении!

— А чего ты мне указываешь? — она неожиданно срывается с места и, пробежав мимо меня, скрывается за дверью в бабкиной половине дома.

И буквально тут же в комнатку заходит Золотарёв! Вот только этого мне не хватало!

С улыбкой чеширского кота Золотарев буквально подкрадывается ко мне, обходя стоящую в центре комнаты табуретку и четко следя, чтобы я не рванула на выход по другую ее сторону.

— Ясенька-а-а-а, девочка моя, — чуть ли не поет он. — Задержись на парочку слов, пожалуйста!

А во мне поднимается буря. Настоящая буря отвращения. Мне неприятен и этот его слащавый тон, и это «девочка моя» и даже «Ясенька-а-а-а»!

Насколько было бы проще, если бы мне было приятно! Да если бы хотя бы было нейтрально.

Я бы подыграла. Позволила ему себя обнять. А может, даже переспала бы с ним. А что? Мы — люди взрослые, свободные. Что меня должно держать?

Переспала бы и, возможно, всё мое влечение к Воронцу само собой бы улетучилось!