Книга Танец большого секрета, страница 37 – Алина Цебро

Так ли это хорошо? Быть Вейн? Я перестала быть ребёнком. Потому что в нашем мире

сердце — роскошь, а слёзы — слабость, а слабость — приговор.

Я стала человеком, даже завела себе подругу — Грейс. Но сердца и любви у меня больше не было.

И сейчас я не знала, что происходит, потому что ощущала внутри себя маленькую девятилетнюю девочку, которая хотела вырваться на свободу. Хотелалетать.

Дверь открылась. Я по привычке жду, что сейчас появится мать, которая что-то язвительно скажет или косо посмотрит, в своём дурацком халате. Я понимаю, что она стала женой Риверы Вейна только потому что их заставили, так же, как сейчас он заставляет меня. Но я думаю, что папа бы никогда не влюбился в такую как она, да и с течением времени их "совместной" жизни, я не увидела огонька любви ни у того, ни у другого. Просто то, что им приказали. Я не знала об их отношениях ничего. Так же как и об отношениях на стороне. Были ли они? Кто их знает.

В гостиной — тишина. И Любимка — рыжая кошка Райана с глазами — безумием — раскорячилась на моей лавандовой подушке, будто заявила: «Это моё. И вы кожаные — тоже».

Райан усмехнулся.

— Похоже, ты заслужила не только моё внимание, но и её одобрение.

Я кивнула. Не улыбнулась. Просто прошла мимо, чувствуя, как всё внутри сжимается в ком. Я становилась частью его мира, их мира...

Он пошёл переодеваться. Я осталась одна — среди свечей, подушек, пледа… всего, что я принесла, чтобы вдохнуть жизнь в этот мёртвый дом. Но теперь я понимала: я не оживляю его. Я приготовила ловушку для себя. Потому что завтра я уйду. И, возможно, никогда не вернусь.

— Ты молчишь, — сказал он, выходя в чёрных джоггерах, с мокрыми волосами. — Что с тобой?

Я посмотрела на него. И мне действительно хотелось узнать... И поэтому я вдруг спросила:

— Чем занимались твои родители?

Он удивился.

— Серьёзно? Ты поэтому была такая загруженая?

Нет.

— Да.

Он сел на диван, потянулся за бутылкой воды.

— Отец был бизнесменом. Продавал дома, оформлял сделки. Люди ему доверяли, он умел слушать, умел молчать. Умел видеть, что человеку нужно на самом деле — не дом, а чувство безопасности.

Он сделал паузу.— Он верил, что недвижимость — это не кирпичи, а надежда. И поэтому всегда доводил всё до идеала.

Я молчала. Слушала, как будто каждое слово — нож, вонзающийся в мою реальность. Всё другое, абсолютно всё, кроме того, что мой тоже всё доводит до конца. Жизненного конца.

— А мама? — Он усмехнулся — мягко, почти нежно.

— Мама была… творческой душой. Рисовала, вышивала, лепила из глины. Говорила, что мир слишком серый, чтобы не красить его своими руками.

Он встал.

— Пойдём. Покажу.

Райан повёл меня в комнату напротив спальни его родителей. Дверь была приоткрыта. Я затаила дыхание.

Комната "дышала".

Стены — персиковые, с оттенком заката. На стенах — картины: пейзажи, портреты, абстракции — всё в золочёных рамах. В углу — гончарный круг, с недоделанной вазой посередине, будто женщина просто отошла на минутку. На столе — набор кистей, выстроенных по размеру. Рядом — вышивка: полотно с полумесяцем, обрамлённое золотой нитью — точно такое же, как на моих подушках. На полке — альбомы, тетради, фото — всё аккуратно, с любовью.

— Они были… счастливы? — спросила я, голос — тише шёпота. Мне хотелось знать, что у него была счастливая семья, счастливое детство, полное любви. Что он жил, и знал, что будет жить ещё долго.