Книга Танец большого секрета, страница 36 – Алина Цебро

Хорошо сказано, а главное...она права.

— Грустно, но она права, — Грейс подаёт голос, очень мягко и нежно, пытаясь выдавить из себя эти слова.

— А моя девочка фишку сразу уловила.

В голосе Лив слышу небольшую фальшь. Она переживает сильнее, чем показывает.

Видимо, когда переживания слишком сильно её задевают, Оливия набрасывается на еду. Надо запомнить.

На этом и порешали, когда моя Лив показала большим пальцем вверх, как будто "классная идея, чуваки, кто придумал?", я встал и направился к выходу.

А мой пожар пошёл вслед за мной.

Оливия

Мы вернулись в его дом — не как любовники, не как союзники, не как друзья, а как два человека, между которыми уже лежит пропасть, которую никто не видит, кроме меня. И я не знаю обидно мне, или всё равно, потому что чувства постоянно притупляются, меняются, за ними не угнаться. Меня учили ничего не ощущать и никак не реагировать.

Но с Райаном, я словно снова обрела этот маленький огонёк в груди, который возрастает всё больше и больше, и больше, и больше. И не гаснет.

Воспоминание

Мне было девять, когда отец впервые повёл меня в подвал. Не в гостиную. Не в сад. В подвал. Там, где стены не слышат криков, а бетон впитывает кровь, как губка. Я и не знала, что у нас он есть, до того времени.

— Смотри, — сказал он, посадив меня на стул посреди комнаты. — Это — урок.

Передо мной стояли двое его людей. И один — на коленях. Связанный, в рваной рубашке, с кровью на губах.

— Он украл, — сказал отец. — Украл очень крупную сумму у своей семьи.

Папа посмотрел на меня, словно ожидал, что я признаюсь, что так всё и было. Как будто я должна была знать, что так и произошло, что это его вина. Как будто ожидая чего-то от меня. — Семья — святое. Кто трогает семью — теряет всё. Даже жизнь.

Один из людей ударил коленом в живот. Тот, на коленях, закричал. Я зажмурилась. Сердце колотилось, как птица в клетке. Мне стало страшно, затошнило, я не понимала почему присутствую тут, зачем мне это, я хотела уйти и играть в мячик, покататься на горке или поиграть с друзьями. Я хотела уйти. Уйти. УЙТИ.

— Не закрывай глаза, — приказал отец. — Ты должна видеть.

Они били его. Кулаками, ногами. Каждый удар — как хлопок по мокрому белью. Каждый стон — как нож в тишине. Я смотрела, иначе не могла. Отец сказал смотреть. Но я хотела закричать, и я кричала, но внутри, горя в этом огне. Я плакала. Слёзы — горячие, как стыд. Мне нечего стыдиться, но я стыжусь, как будто сама лично порчу жизнь человеку, который сделал что-то не то. Он заслуживает такого? Правда заслуживает?

— Почему ты плачешь? — спросил отец.

— Он… страдает…

— Страдание — цена предательства, — ответил он. — Запомни это.

На следующей неделе — снова подвал. Новый человек. Новое «преступление». Я снова плакала, но тихо, чтобы меня не наказали так же, как его.

Ещё через месяц — снова. Я не отводила взгляд. Не дышала глубже. Не шевелилась.

К двенадцати годам я уже не чувствовала. Крики — как шум дождя. Кровь — как краска на полу. Смерть — как сон, из которого не просыпаются.

При мне их никогда не убивали, только избивали. Но сегодня — убили. И я даже не шелохнулась.

Отец одобрительно кивал:

— Хорошая девочка.

— Я не девочка, — отвечала я.

— Нет, — соглашался он. — Ты — Вейн.