Книга Просто дыши, страница 164 – Ана Эм

Улыбка на моих губах становится шире. Я впервые вижу этот огонек в его глазах. Этот огонек говорит мне о том, что он все еще любит фотографию. Все еще увлечен ей.

— И тогда я стащил камеру моей матери и начал снимать. Не голых женщин, разумеется. Просто людей. Всех подряд. Мне не был интересен их внутренний мир или то, как они устроены. Все, что я делал, это снимал их, такими, какие они есть. А в процессе понял, что забываю обо всем, когда держу в руках камеру. Словно грань с реальностью стирается, остается только связь между тобой и моделью. Понимаешь?

— Да. – я понимаю, потому что со мной происходит то же самое, когда в руках оказывается кисть или карандаш.

Искусство помогло мне пережить самые трудные времена. Думаю, то же самое случилось и с ним.

— Четыре года назад умерла моя бабушка. – тихо признаюсь я, откинувшись на спинку дивана. – Ее звали Роза, она была тетей моего отца и в какой-то степени стала матерью Амелии.

Поднимаю взгляд к окну и смотрю на этот теплый свет посреди ночного неба, а мысленно уношусь в прошлое.

— Она жила здесь, в Париже. Работала в театре большую часть своей жизни. В университетские годы я много времени проводила с ней и тетей. Пережила их, благодаря им. – поворачиваюсь к Элиоту, который кажется, даже двигаться перестал. – Именно Роза познакомила меня с Авророй.

На моих губах появляется улыбка.

Эта девчонка заноза в моей заднице, но хватка у нее что надо, она тебе понравится.

И она не ошиблась. Рори сразу мне понравилась. Ей было плевать на мои странности. Было плевать, что я по большей части молчала. Всю тишину она заполняла сама. Рассказывала мне об искусстве, о том, как получила гранд в университете, о том, как она уже устала мыть полы в туалете театра, но не собирается останавливаться и однажды будет владеть галереей.

Роза знала, что мне нужен был кто-то с большими мечтами и горящими глазами. Знала, что мне нужен был рядом кто-то бесстрашный.

— Я плохо помню время после похорон, но хорошо запомнила один день. Я не могла встать с постели. Не видела в этом смысла. Только позже узнала, что это была депрессия. Но в тот момент решила, что так ощущается скорбь. Меня нашла Рори. Оказывается, мы должны были встретиться, но я забыла.

Запрокидываю голову к потолку, вспоминая те мгновения.

— Она стащила меня с кровати и усадила перед мольбертом, которого у меня раньше не было.

Рори знала, что я иногда рисую в своем блокноте, и всегда считала меня талантливой.

— Она дала мне в руки кисть и попросила отдать все холсту. Попросила вывернуть душу наизнанку и выпустить все, что внутри, наружу. В тот день мне исполнилось двадцать два.

А тот портрет моих родителей прославил меня как художника.

В моих словах нет боли, нет горечи. Это просто слова. Просто кусочек моего прошлого, который я уже давно приняла как часть себя.

Наверное поэтому вместо слез я улыбаюсь.

Элиот берет свой стакан, я беру свой, и мы чокаемся.

— За искусство. – говорю я.

— За тебя. Потому что ты невероятна.

— Нет, я просто обычный человек, который смог, в этом нет ничего невероятного. – отпиваю сока. – А вот тот, кто приготовил это божественное блюдо заслуживает высочайшую похвалу.

Подношу ко рту вилку с лапшой, но она, мать твою, каким-то образом соскальзывает и падает мне на колени. Жирное пятно растекается по синей ткани платья. Я замираю, раскрыв рот, и поднимаю взгляд на Элиота. Он смотрит на меня секунду, а потом заливается смехом. Громким, теплым, настоящим. Не долго думая, я зачерпываю еще вилку и швыряю ему на брюки. Он застывает. Затем медленно ставит тарелку на стол, я делаю тоже самое.