Книга Ты всё равно станешь моей, страница 9 – Злата Соккол

— Что?.. -Непонимающе моргаю, испуганно глядя на Ермолова.

Что происходит? Почему такая резкая смена настроя?..

Рома делает ко мне ещё один шаг. Взгляд его зеленых глаз кажется медовым, даже ласковым. Но эта ядовитая острота в его улыбке... Мне становится страшно. Так, что почти дышать нечем.

К тому же, он уже непозволительно близко.... И я хочу сделать шаг назад, но ноги не слушаются.

— Не подходи, — выдыхаю через пересохшие губы.

Ермолов не реагирует, напротив — снова делает ещё один шаг ко мне. Теперь он стоит напротив меня, практически вплотную...

— Хочешь в знак извинений, я сделаю кое-что такое, отчего твоя репутация здесь взлетит до небес? — снисходительно смотрит он на меня сверху вниз. — Никто даже не подойдет к тебе просто так. Начнут уважать, буду говорить о тебе....

Он вдруг склоняется к моему лицу, и я только и успеваю отогнуться назад.

— Что ты?..

— Тебя даже без студака будут пускать — все знать в лицо будут, — покачивая билетом перед моим лицом, зловеще говорит Ермолов. — Как тебе такое, Одинцова?..

"Мира! — кричу я самой себе. — Проснись!"

Надо дать ему отпор, толкнуть, убежать! Понимаю это, но всё равно стою на месте, как зачарованная. А потом вижу, как взгляд зеленых глаз опускается на мои губы и...

— Мира? — слышу я голос нашего преподавателя.

Плечи Ермолова напрягаются, и он, распрямившись, застывает на месте с каменным лицом и холодным как лёд взглядом. От облегчения у меня начинает шуметь в ушах. Оборачиваюсь к преподавателю и понимаю, что последние несколько секунд не дышала.

— Вячеслав Григорьевич, доброе утро, — дрожащим голосом здороваюсь я.

— Чего это ты не торопишься? — удивленно вскидывает массивные брови Рогов. — Уж я-то почти на четверть занятия опоздал.

— Я очень тороплюсь, но потеряла студенческий и теперь...

— Потеряла студенческий? — вскидывает брови Рогов. — Так, ну давай я тебя проведу, а потом оформишь в деканате... А это разве не твой студенческий?

Взгляд преподавателя падает на открытый билет в руке Ермолова, в котором отчетливо маячит моя фотография. Вячеслав Григорьевич поправляет очки и приглядывается.

— Да, её, — сразу же четко и спокойно отвечает Ермолов, а затем дёргает уголком губ и выдает: — Одинцова вчера забыла его. У меня.

Воздух застревает в горле, а глаза лезут на лоб. Чувствую, как кровь вымерзает в жилах.

Он что ОХРЕНЕЛ?!

Я хотела бы кричать и возмущаться, отнекиваться, с пеной у рта вопить, что он несёт чушь! Но... От шока не могу говорить, и из моего горла вырывается только свист.

Рогов хмурится. Кидает на меня быстрый нечитаемый взгляд, затем пристально смотрит на Рому, и тот отвечает ему не менее пристальным взглядом.

— Кхм. Что ж, Рома, твоя заботливость не может не радовать, — говорит Вячеслав Григорьевич спокойно, но в голосе его ощущается сталь. — Тогда верни Мире её билет, а то она опаздывает на семинар.

Рогов хмурится ещё больше. Видно, что он знает с кем дело имеет! А вот я... Почему же я за полтора года учёбы здесь ничего не слышала о Ермолове? И не видела его тут никогда! На каком он курсе вообще? И как мне теперь от него отвязаться, пока он ещё чего похуже не сделал?!

— Пожалуйста, — Ермолов протягивает мне мой билет.

Беру его, но Рома успевает схватить меня за запястье и дернуть к себе. Так, что я едва на него не падаю.