Книга Верь только мне, страница 139 – Тори Мэй

— А что, если я не права?

— Два сердца не могут ошибаться.

Ноги сами несут меня на улицу. Двор клиники припорошило мелким противным градом. На улице холодрыга, — вчера наступил ноябрь.

Я тщетно кутаюсь в пальто, которое грубо раздувает порывами ветра. Нутро выкручивает.

Плетусь мимо все еще зеленых рябин с пылающими гроздьями ягод, — единственного яркого пятна во всепоглощающей серости.

В отдалении в курилке среди деревьев замечаю отца Вильгельма.

Он разговаривает по телефону, просматривая какие-то бумажки. А затем вытаскивает ис кармана зажигалку, сначала одной рукой прикуривает сигарету, а затем поджигает бумагу.

Замираю там, где стояла, выглядывая через ветки.

Альберт Карлович убирает телефон в карман, и наблюдает, как в его руках горит целый ворох бумаг, плюясь тлеющим пеплом по ветру.

Так и стоим: зареванная я, как олень в кустах, спасибо Вилли за прозвище, и его отец — недвижимая бронзовая статуя с факелом в руках.

Отмираем, когда во двор влетает карета скорой помощи с мигалками. Отец наспех притаптывает горящие огрызки листов и отправляет их в урну, задумчиво делает еще пару затяжек, и двигается в мою сторону.

Делаю вид, что очень занята своим телефоном, лишь коротко киваем друг другу. Когда он скрывается за дверью клиники, бросаюсь к замученной железной урне, в которой трепыхаются остатки бумаги.

Озираюсь по сторонам и, сглатывая отвращение, запускаю руку в мусорку. Не знаю зачем, на инстинктах действую.

Подхватываю пальцами одну, затем вторую бумажку, попутно вляпываюсь во что-то липкое и вонючее. Фу! Ужас!

К горлу подкатывает, но я продолжаю шарить в темном пространстве, уделывая свое пальто. Смешно будет, если это какая-то больничная памятка. Только вот памятки никто не сжигает.

Убеждаюсь, что выловила все улики и распрямляюсь, Перебираю подгоревшие обрывки бумаг в замерзших грязных пальцах.

Передо мной фрагменты таблицы с какими-то странными цифрами. Бухгалтерия какая-то, что ли? Вижу нечитаемый кусок печати, просто белый обрывок, снова таблица.

Нахожу один единственный уцелевший кусочек текста: «…полагаемый отец ребенка…. биологическ…. несовпадении аллелей… ероятность отцовства равн….».

— Какая еще девушка могла быть у моего сына! Такая же несносная, как и он.

Вскрикиваю от неожиданности. Так увлеченно копалась в урне, что не заметила, как отец Вила подошел сзади.

— Ты сына на тест надоумила?

— Альберт Карлович, — стараюсь сохранять спокойствие, хотя с родственниками Вила это крайне непросто, — О чём Вы?

— Не включай дуру! Вилли — мой сын! А даже если бы не был, — это бы ничего не изменило.

— А похоже, что не Ваш! Несовпадение аллелей означает только одно — отсутствие родства! Это даже школьникам из курса биологии известно.

— Не докажешь! — выдергивает огрызки у меня из рук. — Вилли — мой ребенок! И точка!

— Вы его в пожизненное рабство получить хотите?

— Теперь все будет иначе. Вилли — свободен! Не хочет заниматься семейным делом — его выбор. Хочет улететь — пусть летит. Остальное неважно.

Смотрю в его жесткое лицо, и до сих пор не нахожу ничего общего с сыном. Разве что скопированные повадки и тяжелый взгляд, который Вилли умеет включать.

— Он имеет право знать правду.

— Правда — это не панацея. Ее как лекарство принимают только по необходимости. Вильгельм — мой сын!