Книга Волшебный пояс Жанны д’Арк, страница 64 – Екатерина Насута

— Я прошу простить меня и не держать зла. С первой нашей встречи, с первого взгляда на тебя я был сражен.

Слушает.

И улыбается, робко, уголками губ, не в силах поверить, что все сказанное — сказано для нее.

— Я боролся с собой, говорил, что эта страсть запретна, но не в силах оказался с нею совладать. Оттого и решился на действие столь дерзновенное… и боясь, что затея моя не удастся, что твой отец остановит меня… лишит и тебя, и самой надежды быть вместе, я повел себя недостойно. Простишь ли ты меня?

— Прощу. — Голос у Катрины был низким, грудным. — И сама повинюсь, что вела себя недостойно, укоряя вас… Я так испугалась, Жиль…

— Ты женщина, в твоем страхе нет ничего зазорного…

Что ж, дед оказался вновь прав.

Катрина полюбила мужа.

Нет, она не была столь глупа, чтобы безоговорочно поверить в страсть, которая охватила Жиля, но он и вправду был ласков, весел и учтив. Он вел себя не так, как отец, который позволял себе не замечать матушку, а порой и поколачивал ее… и не только ее… Нет, с Катрин в Тиффож обращались с превеликим почтением, и ей это нравилось. По душе пришлась и щедрость супруга.

Он преподнес Катрин шелка и бархаты, и чернобурых лисиц, и прекраснейший кружевной воротник… и кубок золотой, и сетку для волос с жемчугами.

Он приглашал в Тиффож купцов и говорил, что скоро они отправятся ко двору, а значит, Катрин должна блистать. Что ж, ради этого она готова была простить ему многое.

Отец, конечно, был недоволен, но смирился.

Да и Церковь, как и предсказывал Жан де Креон, брак благословила… Правда, в отличие от Церкви, Господь оказался куда более ревнив. И первенец Катрин прожил лишь три дня.

— Так бывает, — сказал Жан де Креон. — Пусть примет Господь невинную душу его…

Катрин плакала.

Впрочем, слезы эти ушли, как уходили и прежде, и все вернулось на круги своя.

Тиффож.

Жиль.

И Жан де Креон, полюбивший вести долгие пространные беседы о смысле веры и жизни.

Катрин старалась не обращать внимания на саднящую боль, поселившуюся где-то внутри. Дети часто умирают… у всех умирают… и один ушел, другой родится.

Но небеса не спешили утешать ее.

А затем Жиль все-таки решился отбыть ко двору.

Утром Жанна вновь почти решилась уехать.

Она вытащила сумку, которую убрали в шкаф, и одежду принялась складывать, радуясь, что этой одежды немного. Ей было совестно, что она, Жанна, вот так сбегает, но совесть совестью, а дальше находиться в доме было невозможно.

В конце концов, она же сразу сказала, что только на выходные…

— Сбегаешь, — Алиция Виссарионовна вошла без стука. — Слабохарактерная, как твой папаша.

— Оставьте его в покое!

Алиция Виссарионовна не услышала.

— Так и не набрался духу позвонить мне. Твоя мамаша была слишком упряма, а он… Я ведь предлагала ему деньги, и неплохие…

Она вошла, ступала медленно, подволакивая левую ногу, и на трость опиралась, и выглядела больной, бледной, если не сказать — серой.

— Очень неплохие деньги… Мог бы устроиться в этой жизни, и все были бы счастливы.

— Все или вы? — Жанна бросила в сумку платьице, купленное в прошлом году на распродаже. Тогда платьице показалось ей миленьким, но теперь она почти ненавидела его и другие свои вещи за то, что они были дешевыми.

Старуха же села на стул и, вытянув трость, ткнула ею в мягкий бок сумки.