Книга Танго на цыпочках, страница 192 – Екатерина Насута

Николай встретил гостя без особой радости, впрочем, тяжело радоваться, если на рассвете тебя повесят. Палевич отметил, что младший из братьев повзрослел. Взгляд у него трезвый, прямой и неуместно насмешливый, будто бы Камушевский видит нечто, понятное лишь ему одному и недоступное другим.

— Ну и с чем пожаловали? — Поинтересовался Николай, садясь на кровати. Пригладил руками взлохмаченные волосы, заправил мятую рубашку в штаны и лишь после этого поздоровался с Палевичем.

— Вечер, правда, не могу сказать, что добрый. — В серых, как у сестры глазах, блестели искры не то слез, не то смеха — в сумраке сложно разобрать что-либо, а толстая, чуть кривоватая свеча на столе больше чадила, нежели освещала помещение.

— Да вы присаживайтесь, чаю хотите? Пардон, сорт не самый лучший, но, как говорится, чем богаты, тем и рады. — Николай старательно улыбался, правда улыбка у него выходила больше похожей на оскал, но смертникам многое прощается. Палевич не без опасения сел на стул. Не стоять же в самом-то деле, разговор предстоял долги и нелегкий, да и устает он в последнее время быстро.

— Мебель тут крепкая. На века сделана. — Камушевский, подойдя к двери камеры, постучал. Заслонка моментально отошла в сторону, и в окошке показалось любопытное лицо часового, приставленного стеречь арестанта.

— Чаю принеси. — Попросил Николай. — Мне вот и их благородию тож. Только чтоб горячим был.

Палевич не слышал, что ответил часовой, заслонка вернулась на место, а Николай, потянувшись так, что кости хрустнули, извиняющимся тоном произнес.

— Обслуживание здесь не очень. Ну, оно и понятно, тюрьма все-таки.

— Я к вам, понимаете ли, с разговором. — Аполлон Бенедиктович ощущал себя странно, с одной стороны, ему хотелось встать, кликнуть охранника да убраться прочь отсюда, из камеры, из тюрьмы, из самой этой затянувшейся истории. С другой — остаться и выяснить все до конца.

— Говорите. — Разрешил Николай. — Я, если позволите, постою, а то тут только и делаешь, что сидишь, или лежишь. Но, даже если лежишь, то все равно сидишь. — Он засмеялся над собственной немудреной шуткой. Мальчишка, глупец, неужто не понимает, что завтра все? Веревка на шее, шаг в пустоту под эшафотом, и конец? Ни жизни, ни солнца, ничего, кроме холодной мокрой земли и червей? Смешно ему! Злость отступила, стоило лишь заглянуть в спокойные серые глаза, и Палевич понял — Николай больше не мальчишка. Не тот щенок, плакавший над телом убитой Магдалены пьяными слезами, он повзрослел и принял решение. Остальное — всего-навсего попытка не сорваться и дойти до конца. Решить просто, но не каждый умеет довести решение до конца.

— А, хотите, я вам скажу?

— Хочу.

— Вы не помилование привезли. И не известие о том, что настоящий убийца найден. Вы совесть свою успокоить приехали, а теперь не знаете, с чего начать, так ведь?

— Так.

— Вы лучше, чем кто-либо другой, знаете: я не убивал. Я любил Магдалену, я бы ее и пальцем не тронул. И вы даже знаете, кто убийца. Более того, при желании вы сумели бы доказать мою невиновность и виновность того, другого. Или вернее будет сказать другой?

— Он мертв.

— А я жив. Но это ведь ненадолго, правда? Уже завтра исчезнет последняя угроза спокойствию моей драгоценной сестры. Представляю, как она дрожала, ожидая, расскажу я на суде о ее ненависти к Магде или не расскажу. И про отношения с Янушем, который был готов выполнить любой, самый безумный приказ Натали. Вы узнали про Януша? Я, честно говоря, долго думал, рассказывать вам, ежели появитесь, или умолчать. А потом решил. Какого черта я молчать должен, когда вы собственноручно меня на виселицу спровадили. Впрочем, я и сам толком не знаю, что у них там с Янушем было. Может, клевещу, может, и нет, вам, как супругу лучше знать.