Книга Танго на цыпочках, страница 191 – Екатерина Насута

— Прив…л. Тащите, только осторожно. — По странной прихоти последние слова Славика колодец выпустил без искажений.

— Ну? — Иван Юрьевич, поплевав на ладони, ухватился за канат. — На счет три?

— А сумеем? — Леша смотрел на веревку с подозрением.

— Иван Юрьевич, разрешите, помогу? — На согласие Тимур не рассчитывал, а спросил лишь потому, что считать слонов стало невмоготу.

Ему разрешили и даже наручники сняли. Веревка в руках казалась тонкой и шершавой на ощупь. Под сердце испуганно кольнуло: выдержит ли? Но ведь Славика выдержала, а Ника весит куда как меньше.

— Ну, на счет три. Раз, два, три…

Веревка натянулась, больно царапнула ладони, и медленно поползла вверх.

Ника

Снова море, снова корабль и спящий ангел.

Больно.

Я лечу вверх, я уже почти взлетела, но боль тянет к земле. Боль цепью приковала меня к колодцу, а я не хочу обратно в колодец, я хочу вверх, к небу, к созвездью Гончих псов и Большой медведице. Лететь приятно, и, не удержавшись, открыла глаза.

Какой странный сон: перед самым лицом раскачивается стена. Влево-вправо, вверх-вниз. Стена серая с тонкими черно-бурыми прожилочками. Если всмотреться, то линии складываются в картинку. Забавную такую картинку: лежащий на боку человек, руки сложены на груди, над головой нимб, а чуть выше сердце из крыльев и звезда удивительного синего цвета.

Мне очень захотелось коснуться звезды, но, стоило протянуть руку, как стена завертелась-закружилась и пребольно ударила в плечо. Это в корне неправильно: сны тем и хороши, что в них не существует боли.

Значит, я не сплю? А штука, которая причиняет неудобства — это веревка? Откуда в колодце веревка? Меня нашли?

Боюсь поверить и спугнуть. Слышала, будто перед смертью люди часто видят галлюцинации. Не хочу, чтобы моя веревка и серая стена со спящим ангелом оказались галлюцинацией. Словно специально, чтобы опровергнуть мои опасения, веревка качнулась из стороны в сторону, а больная нога вписалась в стену.

Огненный шар боли затопил сознание.

Кажется… кажется все…

Казнить Николая Камушевского должны были утром, на рассвете. Аполлон Бенедиктович понятия не имел, откуда взялся сей странный обычай, да и, признаться, никогда не задумывался. Колеса кареты стучали по мостовой, а в окно стучались сумерки. Странное время, когда все выглядит иначе, не так, как днем. Вот и тюрьма, серое, приземистое здание, уродливое этой своей обыкновенностью и непримечательностью, каменный монстр, Левиафан, в чьей утробе томятся люди.

Ох, и тянет же его на поэзию по вечерам, не для того Аполлон Бенедиктович добивался этой встречи, чтобы в его голове нарисовались сии сравнения. А для чего? Признаться, он и сам не знал, просто чувствовал, что этот разговор многое изменит в его жизни.

Ворота распахнулись с протяжным скрипом. Холодно тут, хоть на дворе лето, но солнце обходит тюремный двор, словно сторонится заключенных. У высоких стен всегда тень, сами стены похожи на тень, этакую корявую, окаменевшую на веки вечные тень.

В камере Камушевского было чисто, бедно, но уютно. Трогательный букет ромашек на столе, почти новая шинель, небрежно брошенная на спинку деревянного стула, да клочок стремительно чернеющего неба в забранном решеткой окне. Что же, деньги, потраченные Наталией на взятки, не пропали даром.