Книга Танго на цыпочках, страница 121 – Екатерина Насута

— Паненке доктор нужен. — Присоветовал Федор, про которого, надо признаться, Палевич совершенно забыл. — Нервы лечить. Хорошо настой пустырника помогает или еще ромашки тоже.

— Ромашки? — Она улыбнулась, точно солнышко выглянуло из-за туч. — Благодарю вас, непременно воспользуюсь советом. А теперь, извините, но мне действительно лучше отдохнуть. Голова прямо разламывается. Аполлон Бенедиктович, отпустите же меня.

Палевич разжал руки, хотя больше всего на свете ему хотелось обнять ее, спрятать, увезти прочь отсюда, из этого мрачного дома, похожего на тюрьму, подальше от пана Охимчика с его меркантильными интересами и подальше от ее собственных страхов. Такой женщине нужен дом, полный света и яркие наряды. Такой женщине нужен мужчина молодой и сильный, способный защитить ее.

Собственных мыслей Аполлон Бенедиктович стыдился, точно кто-нибудь, да хоть Федор, мог их подслушать и узнать о робком чувстве не слишком молодого и совсем уж некрасивого следователя к молодой и красивой хозяйке дома. Стыдно, один Господь видит, насколько стыдно, но руки еще помнили холодную и нежную ткань ее платья. Шелк? Она говорила про шелк…

Федор закашлялся, и наваждение схлынуло. Да что ж это было, в самом-то деле?

— Ваш благородие, делать-то что будем?

— Ничего. — Пробормотал Палевич. — Ждать будем.

После он не единожды корил себя за подобное решение, и не единожды оправдывался, что на тот момент решение было разумным. Да и что сделаешь, когда не известно, чем твое действие обернется.

Доминика

Утром я ощутила себя рабом с галеры, который несколько суток кряду ворочал веслами без продыху. Ныли руки, ноги, спина, голова… Ладно, голова, с ней все понятно, а остальное почему болит? С трудом доползла до ванной и сразу же испугалась: из круглого зеркала на меня глядело чудище со всклоченными волосами неопределенного цвета, желтоватой кожей и вспухшими веками, из-под которых проблескивали мутноватые глаза. Неужели я так выгляжу? Вот к чему приводит недостаток здорового сна.

Умываясь холодной водой — говорят, помогает в подобных случаях — я старалась не глядеть в зеркало: нервы слабые, их беречь надо. Теперь кофе и легкий завтрак.

Салаватов на кухне пил кофе и увлеченно читал Ларин дневник.

— Привет.

Он кивнул, не отрывая глаз от тетради. Ну я и дура! Идиотка! Надо было убрать, спрятать, сжечь к чертовой матери, в общем, не допустить, чтобы дневник попал в руки Тимура. Впрочем, чего теперь страдать. И, заварив кофе, я молча села напротив Салаватова. В пепельнице, которая временно исполняла функции вазы, обнаружилось печенье, даже не слишком черствое.

— Разгадала, значит. — Тимур захлопнул тетрадь.

— Разгадала.

— Читала?

— А сам как думаешь? — Мне стало обидно: гадости писала Лара, а виновата, значит, я. Да будь моя воля, я бы… я бы… Не знаю, что бы я сделала. Салаватов молчал, я тоже. Никто, вроде, не виноват, а ощущение препоганое, будто с головой в унитаз нырнул.

— Ты бы поспешила, а то опоздаем. — Вдруг сказал Тимур. — Тебе ведь к одиннадцати назначено, а уже полдесятого.

Черт! Черт, черт, черт! Тимур прав, как никогда, опаздываем! Вернее будет сказать: опаздываю. Уже опоздала! В Салаватовской квартире из всех нужных мне вещей в наличии только паспорт. А одежда? Не идти же мне в шортах и майке, это просто-напросто неприлично! Ехать домой переодеваться? Тогда точно опоздаю.