Книга Философия красоты, страница 234 – Екатерина Насута

– Ада! – Матушкин голос, похожий на воронье карканье, разрушил очарование момента. – Ада иди в дом немедленно!

И она ушла, исчезла, словно видение, остался лишь тягучий аромат спелых яблок да краснобокий, сочный плод Евы в руке. Подарок.

– Сереженька, милый мой мальчик, как ты себя чувствуешь? – Маменька сбежала со ступенек с удивительной поспешностью. – Все ли хорошо?

– Вашими молитвами, матушка.

Она зарделась, совсем как Ада.

Ада, кто она такая? Маменька должна знать, она все обо всех знает. Вопрос матушке не понравился, она хмурилась, вздыхала, нервно стучала по ладони веером, и всячески увиливала от ответа. Но Серж был настойчив и, в конце концов, матушка сдалась:

– Это наперсница Стефании, какая-то дальняя родственница, которую они приютили из милости. Совершенно невозможная девица, наглая, непочтительная, дерзкая чересчур. В ее положении следует вести себя иначе.

– Она красивая. – Зачем-то сказал Серж. Матушка нахмурилась еще больше.

– Она – нищая приживалка, надеюсь, мой сын уже достаточно взрослый, чтобы принимать правильные решения.

– Матушка, вы не знаете, о чем говорите.

– Знаю, милый мой Сереженька, в том-то и дело, что знаю. Мужчины падки на красоту, но ты должен думать не только о внешности своей будущей супруги, но и о том, насколько она соответствует титулу. В конце концов, красивое лицо… уйдет. Время безжалостно к женщине, и что тогда останется? Имя? Приданое? Хорошие манеры? Помилуй, Серж, у этой девочки нет ни первого, ни второго, ни третьего.

– Матушка, зачем вы мне все это рассказываете?

– Потому, что хорошо тебя знаю, сын. Помни: имя и титул обязывают ко многому, ты изначально не свободен в своем выборе.

– К чему эти речи?

– Просто я хочу, чтобы ты помнил, кто ты есть, Серж Хованский.

Солнечный зайчик упал на ладонь. Лето прощалось, а сентябрь кружил голову запахом яблок… Серж обожал яблочные пироги с корицей.

Якут

Все произошедшее вспоминалось как сон, жуткий невероятный сон, сложенный из бесконечных темных коридоров, узкой полоски света на ступенях, теплой, почти живой, рукоятки ножа и заскрипевшей невовремя двери.

Кто ж знал, что эта чертова дверь заскрипит. Эгинеев хотел впустить немного света, чтобы глаза привыкли, а вместо этого по натянутым до предела нервам ударил скрип, и тело среагировало единственным доступным ему способом. Эгинеев метнул нож, метнул вслепую – перед глазами долго еще плясали разноцветные пятна – и не промахнулся. Кэнчээри потом долго пытался понять, как это у него получилось непромахнуться.

Получилось. Олег до сих пор под впечатлением ходит и даже запустил сплетню, дескать, Эгинеев – не простой мент, а «самый настоящий бывший спецназовец, который в менты пошел исключительно для того, чтобы мочить разных ублюдков». Доказывать обратное Эгинеев не собирался – обойдутся, может, хоть уважать станут – но сам каждый вечер, засыпая, пытался понять, как же это у него получилось. До сих пор из десяти бросков по мишени набивал максимум восемьдесят балов, результат, конечно, неплохой, но…

Но лезвие пробило височную кость и застряло, ребята говорили, что для того, чтобы вынять нож, пришлось подпиливать кость, но эти подробности Кэнчээри старался забыть. Он сделал то, что должен был сделать, а уж Господь ему помог или Дьявол – дело третье.