Онлайн книга «Философия красоты»
|
Химера Он ушел. Он просто развернулся и ушел, не сказав ни слова. Это как пощечина, это хуже пощечины. Ну а чего я ждала? Понимания? Заверений, что внешность ничего не значит? Предложения руки и сердца? Я – чудовище. Теперь я точно знаю, что я – чудовище. Я видела свое отражение в его глазах и выражение его лица. Я – Чудовище, которое долго притворялось Красавицей. Настолько долго, что и само поверило, будто… Нагнувшись, я подобрала маску. Пустые глазницы смотрели с укором, точно спрашивали, понимаю ли я, что наделала. Понимаю, очень хорошо понимаю. Мучительно больно выходить из привычной роли и еще больнее вползать в нее снова. Гладкое платье казалось змеиной шкурой, браслеты натирали запястья – еще немного и появится кровь – а маска… до чего же она тяжелая, липнет к лицу расплавленным свинцом, не стереть, не смахнуть, не избавиться. Я к ней приговорена, в радости и печали, в болезни и здравии… вместе… этот брак будет прочнее многих, ибо сплочен болью и обидой. Эгинеев тоже внес свой вклад в эту боль. Ну что ему стоило хотя бы притвориться? Люди всю жизнь притворяются, отговариваясь "ложью во спасение", а когда эта самая ложь понадобилась, вышло, что промолчать легче. И больнее. Кожа горит, чешется, как от ожога. В квартире душно, еще минута и я задохнусь. Окно… Черт, не открывается. На балкон, скорее на балкон… Морозный воздух отрезвил, а ночь успокоила, блаженная темнота холодными ладонями уняла огонь, укрыла, спрятала. В темноте все кошки серы, а женщины прекрасны. Пятый этаж. Вверху россыпь крупных звезд, тонкий ломтик луны и редкие клочья серых облаков. Внизу… Клумба с подмерзшей землей и седой от изморози асфальт. Будет больно, но боли я не боюсь. О мертвых либо хорошо, либо ничего. Редкостный шанс – умереть красивой. Сейчас, пока никто не заглянул под маску, пока Эгинеев не проговорился, пока меня любят… Будет больно, но я умею терпеть боль. Всего-то и надо – шагнуть за перила и вниз… Узкий подол платья мешал и я, не задумываясь, стащила платье, и туфли тоже сняла – Ник-Ник расстроится, если я их испорчу. Он же не виноват, что я такая дура. Никто не виноват. На плечо упала снежинка. Холодно, и холод, верный союзник ночи подталкивает вперед, туда, где не будет ни темноты, ни мороза, ни слез, ни боли. По ту сторону перил обнаружился узкий цементный козырек, стоять на котором было скользко и неудобно. Скорее. На счет три. Раз, два, три… Руки мертвой хваткой вцепились в железное кружево балкона, руки не желали умирать, они привыкли к ежедневному маникюру, кольцам и льстивым прикосновениям мужских губ. Нет уж. Хватит. Я твердо решила… Как в бассейне, красивый взмах и прыжок, на счет три. Раз… – Ночь дружелюбно качнулась под ногами. Два… – Пальцы нехотя расстаются с опорой… Скользко… И… два с четвертью… два с половиной… тр… В плечи вцепились чьи-то руки, хваткие, жестокие, причиняющие боль, они держали крепко: не вырваться. Они тянули вверх, и ослабевшее тело покорно следовало этим рукам. — Дура! – Иван от души залепил мне пощечину. Потом еще одну. – Идиотка. Коза шелудивая! — Почему шелудивая? – Мне было обидно. И за дуру, и за идиотку, и за козу, почему-то шелудивую. Да что он вообще понимает, недоалкоголик несчастный? Скотина тупая. — Потому. |