Книга Философия красоты, страница 126 – Екатерина Насута

— Ник-Ник согласился?

— А то. Сидела б я тут, если б он не согласился. Фишка в том, что это не он мне нужен был, а я ему. В общем, он выполнил свое обещание… На этот счет можешь не волноваться, Ник-Ник слово держит. Пока ему интересно.

— И как долго?

— Со мной возился год. С Летецией – почти два, а с другими не знаю, сначала не интересно было, а потом страшно, особенно когда сообразила, что все эти конверты – не туфта голимая…

— Какие конверты?

— А то ты не знаешь, – ухмыльнулась Айша. – Интересные конверты, розовенькие, а внутри статейки разные из старых газет.

— И что ты с ними делала?

— Выбрасывала. – Айша поскребла ногтем поверхность стола. – Конкуренты, они, знаешь, на многое способны, а я только-только по-настоящему жить начала. Это мне казалось, что по-настоящему, на самом деле… впрочем, чего это я. Сама скоро поймешь… И вообще, тебе, кажись, пора. Только, подруга… Короче, если вдруг со мной что-то случится… я не собираюсь умирать, сечешь? Ни с крыши прыгать, ни таблетки жрать, ни вешаться, ни топится. Мне насрать на тебя и Ник-Ника. На все насрать. У меня жизнь впереди и, в отличие от тебя, я проживу ее так, как хочу сама, а не как скомандует Ник-Ник.

– Поверить не могу, что я дождалась… Наконец-то! Господи, я и так чересчур долго горевала о моем супруге, пусть земля ему будет пухом! – Адетт говорила, и мсье Жерар слушал ее речь с непередаваемо-восторженным выражением лица. Серж готов был поклясться, что он не слышит слов, а, если и слышит, вряд ли понимает смысл. Мсье Жерар стал очередной жертвой адского обаяния – ангелы существа невинные, им далеко до изощренной красоты Адетт.

Мсье Жерару оставалось посочувствовать. Темно-лиловое – Адетт ненавидела черный цвет – платье слишком плотно облегает фигуру, ноги в шелковых чулках непозволительно хороши, а крошечная шляпка вносит в образ вдовы игривые нотки, но Адетт простят игривость. Адетт прощают все.

– Итак? Могу я получить то, что причитается по праву?

– Да, да, конечно, конечно. – Мсье Жерар в присутствии дамы смущался и потел, вытирал раннюю лысину платком и снова потел, отчего смущался еще больше. И, соответственно, больше потел. Сержу доставляло удовольствие наблюдать за нотариусом. А нотариус с не меньшим удовольствием наблюдал за безутешной – ох уж эти правила приличия – вдовой.

После непродолжительных переговоров: говорила, в основном, Адетт, ей был вручен вожделенный ключ от камеры хранения и подробные инструкции. А еще робкое приглашение на ужин.

Адетт согласилась, она умела быть благодарной. Или благородной? Впрочем, не столь важно. В квартире она первым делам содрала шляпку. Следом на пол полетели перчатки, туфли, отлинявшей змеиной шкурой упало платье.

– Господи, неужели все? Полгода ожидания, год мучений и еще… Как вспомню, прямо страшно становится. Теперь все, все, все! – Усевшись перед зеркалом, она принялась извлекать из волос шпильки, и спустя минут десять от великолепной прически остались лишь воспоминания. Золотистые волны поплыли по плечам, и Серж зажмурился, чтобы не видеть.

Не видеть ее волос, не видеть глаз, не видеть ее саму. Слишком тяжело.

Вчера попытался поцеловать, но она увернулась, подставив щеку. Конечно, брату больше не полагается. Зачем он согласился на роль брата?