Книга Юся и Эльф, страница 92 – Екатерина Насута

Он уложил на дно могилы куртку.

А я набросила свою.

Куртку было жаль, а девчонку, которая жалась к стене и смотрела на дождь, еще жальче.

— Может… – я показала сверток, – оставить?

Она покачала головой:

— Из-за него меня и… он бы мог иначе, но решил, что я должна хранить его сокровища. Я и хранила. И отдаю потомку. Как он хотел. А это… – она стянула с пальца кольцо.

— Погоди… ты говорила, что в склепе прятали всякое?

В конце концов, никто не уточнял, какое именно кольцо нужно.

Возвращались мы по грязи.

Эль молчал.

Мне тоже сказать было нечего, не о любви в самом же деле болтать. Любовь – это так, это возвышенное чувство, которое никак не вяжется с мокрым бельем и першением в горле.

Слягу завтра. Или уже сегодня. Слягу и помру позорной для некроманта смертью от простуды, всем назло.

— Юся, – Эль открыл калитку и отступил, пропуская меня вперед. – Мне кажется или… нам не стоит рассказывать о том, что произошло.

Я чихнула.

Правду говорит. Не стоит рассказывать, а лучше вообще забыть, как страшный сон. Ведь бывают же такие сны – повышенной правдоподобности. Правда, добыча моя, оказавшаяся довольно-таки увесистой, скромно намекала, что забыть нам вряд ли позволят, но…

— Знаешь, – голос получился гнусавым, подтверждая, что смерть от простуды – это даже не блажь, это почти, можно сказать, ближайшее будущее, – ты только больше не пропадай, ладно? А то я маме пожалуюсь. Твоей.

Эльфа передернуло.

Ага, вот и от матери эльфячьей польза.

Меня уложили в кровать.

Он ранен, а уложили меня. И ботинки содрали, к счастью, до того, как уложили. Причем содрали вместе с носками. На пол отправились мокрые штаны и прилипшая к коже майка, а на плечи упало теплое полотенце.

Не мое. У меня такие пушистые, легкие в хозяйстве почему-то не приживаются.

Не знаю, каким чудом в руках оказались высокая кружка с травяным отваром и пирожок. Почему-то он особенно растрогал… надкусанный с одного бока, но все равно родной.

— Я целителя вызову, – сказал Эль, пытаясь отжать хвост. А я ему говорила, что от длинных волос одна морока.

— Ага… – Пирожок, оказавшийся капустным – раньше я капусту в пирожках недолюбливала, было в этом что-то донельзя подлое, ищешь мясо, а тут тебе вареные капустные листочки, – примирил меня с действительностью. – Себе…

— Я уже почти здоров, – он продемонстрировал идеальный эльфячий бок, на котором виднелось белое пятнышко шрама. – Я от земли взял. Там много силы было. А у тебя насморк.

Еще какой.

Сопли вдруг оттаяли и потекли весенними ручейками, следом зачесались глаза, а откушенный пирожок встал поперек горла. Мне даже спорить не хотелось, и когда на кровать забралась высушенная и почти не воняющая погостом нежить, я только подвинулась.

Мурлыкать маншул умел. А эльф…

Надеюсь, у него есть сменные подштанники. Из шелку… надо будет сказать, чтобы еще прикупил как минимум дюжину. А то жизнь, она такая… непредсказуемая. Подштанники в ней точно пригодятся.

Следующие несколько дней я провела в постели.

Что-то ела, когда получалось пережевать. Что-то пила, большей частью горькое, оставляющее на языке характерный травяной привкус. Давилась лекарствами. Слушала убаюкивающее мурлыканье мертвого маншула и тихие рассказы мужа.

А рассказывать он и вправду умел.

Зря его Юся отпустила… то есть сама виновата. Но у нее теперь кладбище, а я вот слушать буду. Про границу и про нежить, про города эльфов, которые не совсем города. Про леса вечные и величественные… Сказки я всегда любила, главное, не думать, что когда-нибудь любая сказка заканчивается.