Книга Юся и Эльф, страница 127 – Екатерина Насута

А вот тебе, Краш, не позволю. Твоя могила будет глубока, а из дна ее рука костистая выглянет, вцепится в лодыжку. Дернет.

Он заверещал тоненько, обиженно и крутанулся, пытаясь избавиться от руки.

Выругался Меченый. А над головой моей свистнул нож, чтобы по самую рукоять войти в стойку.

— Не шали, – сказано было.

А я что? Я стою. Вспоминаю прекрасные студенческие годы. Да, после той ночи я неделю с Гленом не разговаривала, а он все не мог понять почему.

Смешно же.

Просто обхохочешься, до чего смешно.

Краш всхлипнул и вытер нос, из которого протянулась тонкая струйка крови. А то… нам говорили, что ментальный дар опасен прежде всего для носителя. У меня же еще много воспоминаний есть. Если он хочет.

Вот взять к примеру обыкновенного пожорника, из тех, что заводятся на старых кладбищах, когда концентрация силы на них превышает допустимую норму. Свивает себе гнездо…

— Нет! – взвизгнул Краш. – Хватит… ты… сам… она… не хочет.

Не хочу. Еще как не хочу.

А вот путы чужой воли ослабели. Мне, можно сказать, повезло. Будь Краш более опытным, я бы так легко не вывернулась. Но опытным он не был, привык, что жертвы сами рады обмануться, а стало быть, усилий прикладывать не приходится. Выучил пару фокусов, и все.

Я пошевелила пальцами. Сойдет.

Убивать людей, конечно, нехорошо, но и умирать во имя человеколюбия как-то по меньшей мере неправильно, что ли?

— Успокойся, – велел Меченый и протянул жменю. – На вот, капустки съешь. Хорошая…

И Краш молча принял. Взял. Сунул в рот. Зажевал сосредоточенно, будто от того, сколь тщательно пережует он эту капусту, зависит личное его будущее.

— Что ж ты так, девонька? – это было произнесено с легкой укоризной.

А я что? Я ничего. Я вот стою и о жизни, может, думаю, которая у меня на редкость волнительной выходит. Надо было на теоретическую магию идти. Или в артефакторы.

Сидела бы сейчас в каком-нибудь подвальчике, клепала бы амулетики… эх, не судьба. И ведь главное-то что? Главное, что это вот спокойствие мое нынешнее, оно совершенно ненормально.

Мне бы в слезы. Или там умолять о пощаде… от меня ждут, что я сейчас расплачусь и стану о пощаде умолять. Вот только подсказывает мне что-то – не пощадят.

У них заказ. А раз так…

— Упертая, стало быть… не скажешь добром?

Он сунул руку в бочку и словно бы задумался, окинул меня взглядом, будто примеряясь, помещусь я в этой бочке или нет.

Я не согласна. В бочку.

Мало того что помирать, так еще и смерть на редкость идиотская: захлебнуться рассолом демонической капусты.

— Скажу, – я улыбнулась этак виноватенько, как на зачете у нашего недоброго мастера Грауберга, славившегося своею занудностью и просто-таки принципиальным нежеланием признавать, что и у женщины могут иметься мозги.

Поговаривали, что нежелание это являлось естественным следствием неудачной женитьбы, но… В общем, чтобы сдать зачет Граубергу, следовало улыбаться и притворяться дурой. И чем дурнее, тем оно лучше.

Я хлопнула ресницами. Губу нижнюю оттопырила, вспоминая ту, позабытую, казалось бы, рожу, которую долго перед зеркалом тренировала.

Меченый крякнул. Не поверил?

Грауберг тоже верить не желал, все ходил кругами и вопросами мучил. Потом все ж поставил свое «удовлетворительно» и высказался… В общем, я и теперь-то не особо вспоминать желаю о том, как высказался.