Книга Белая башня, страница 61 – Екатерина Насута

Одежда простая, из грубой ткани, но чистая.

Почти.

На рукавах въелись пятна краски. Да и на коже видны, особенно красной. Сама кожа бледна, как это бывает у людей, которые много времени проводят в темноте.

— Унах, так тебя зовут?

Раб осторожно кивнул.

— Ты давно здесь?

Недолгое раздумье. И две руки. На одной пять пальцев, на другой — два. Стало быть, семь лет. Хороший срок. И выходит, переписывать свитки Унактли начал задолго до того, как наставник его ушел к богам. Что это значит?

Верховный пока не знал. Запомнил.

— Это твой рисунок? — Верховный приподнял свиток.

Кивок.

И палец, тонкий и длинный, с посиневшим, правда, ногтем указывает на второй пергамент, а потом старик и вовсе обводит выцветший кусок.

— Этот рисунок был здесь?

Снова кивок.

— Сейчас он почти исчез.

Верховный поморщился. Тайны тайнами, но язык могли бы и оставить. Сложно расспрашивать того, кто не способен говорить. Хотя…

— Принеси пергамент. И тушь. Кисти. Что еще нужно?

Старик покачал головой.

— Хорошо. Я буду задавать вопросы. Ты, если ответ будет сложным, напишешь его.

Верховному отвесили поклон.

— Были ли под рисунком надписи?

Мгновенье. И нерешительный кивок.

— Но ты их не перенес?

Старик развел руками. А потом потер край пергамента и продемонстрировал пальцы с осевшей на них кожаной крошкой.

— Надпись стерлась? И ты не сумел прочесть её?

Снова кивок.

И Унактли сам приносит чернила, а к ним — тончайшие листы из сушеного тростника. Что ж, пожалуй, сойдет.

— Хорошо, — Верховный махнул. — Ты знаешь, что здесь изображено?

Раб покачал головой и втянул её в плечи.

— Не надо бояться. Я не причиню тебе зла. И не заберу тебя на пирамиду, если тебя это тревожит.

Настороженный взгляд.

Нет, его не хотят оскорбить неверием. Но жизнь раба сложна. Верховный сцепил пальцы, велев себе проявить терпение.

— Тогда скажи, тебе попадались еще рисунки?

Кивок.

И старик поднимает кисть. Его движения обретают ту отточенность, которая достигается многими годами практики. Верховному нравиться смотреть, как кисть осторожно касается поверхности, как идет, оставляя тончайший чернильный след.

У его помощников так не выходит.

Надпись короткая.

«Был лист. Только рисунки».

— И где он?

Пожатие плечами.

И снова кисть продолжает свой путь.

«Мне приносят то, что нужно переписать. Я не знаю, откуда. И не знаю, куда уходят свитки. Был лист. Рисунки».

— Ты его повторил?

Почему это вдруг казалось важным.

Но старик покачал головой.

— Почему?

«Не рисунки. Не сочли важным. Я должен писать слова. Слова важны».

Не всегда. Далеко не всегда.

— Ты помнишь, что было изображено?

Осторожный кивок.

И новый лист, хрупкий, как первый лед. Но старик касается его с трепетом. И кисть меняет. И все повторяется, только сейчас на листе рождаются не линии букв, но нечто большее.

Гора?

Нет, скорее пирамида. С одной стороны. А с другой… разве такое возможно? Словно часть пирамиды приклеили к башне.

— Погоди, — Верховный остановил старика, который вновь потянулся к чернилам. — Я рад, что твоя память до сих пор с тобой. И она нужна мне. Но не здесь. У тебя есть вещи, которые тебе дороги?

Непонимающий взгляд.

— Я заберу тебя. Мне нужно, чтобы ты повторил то, что увидел на том листе. Сможешь?

Кивок. И второй, куда более уверенный. И кисть снова касается листа.