Книга Белая башня, страница 168 – Екатерина Насута

По земле прошла трещина, словно рана, а потом сделалась глубже, и Ирграм провалился в нее, потом еще ниже… и еще… земля же с боков поднялась, все же тварь была огромна, пожалуй, он никогда еще не встречал настолько больших. Да что там, встречал, Ирграм и не слыхал о подобных.

А она была.

Там.

И теперь, очнувшись после первого его удара, сама устремилась навстречу, готовая сожрать наглеца. Ирграма опутали те самые нити, то ли корни, то ли еще что. Ткнулись в кожу.

И пробили её.

Он завопил от боли и дернулся, пытаясь вырваться, но понял, что не сумеет. Корни-нити стремительно прорастали, раздвигая плоть. И готовы были сожрать эту самую плоть.

Ирграм вдруг явственно осознал, что все.

Он умрет?

Даже если он не жил, он все равно умрет. Сейчас. Когда стал сильнее. Ловчее. Свободней. Когда достиг… да плевать, что ничего не достиг! Он жить хочет! Или хотя бы умереть так, чтобы и твари было плохо. И потому сделал единственное, что мог: раскрыл себя, позволяя силе амулета, выплеснуться вовне. И та пошла черною волной, ледяною по ощущениям.

И холод этой силы убрал боль.

Убрал страх.

И ярость.

Ирграм вдруг ощутил, как сознание его отделяется от тела. Он попытался было захватить это самое тело, удержать, но не сумел. И провалился в… никуда.

Правда сила, коснувшись твари, опалила и её.

И кажется, не только его сила, потому что следом он ощутил энергетический всплеск, но далекий, словно эхо. Эта, чужая уже сила, слилась с его собственной, точнее с той, что еще была в пластине, чтобы снова выплеснуться. И снова.

До края.

А потом эхом вернуться к нему же.

Кажется, силы было столько, что земля снова содрогнулась, пошла мелкой рябью и осела. Ирграм слышал и её, и агонию твари, которая рвалась, но не способна была и шевельнуться. Только корни-нити, чем бы ни были они, раздирали плоть земли.

И он провалился глубже.

А потом еще глубже…

И кажется, все-таки прекратил существование. Последнее, что он сумел — сделать вдох. Правда, вдохнул он уже землю, но… разве это важно?

Ничуть.

Больно не было.

Совсем.

И все-таки он не издох.

Больно.

Больно было. Опять.

Боль может быть разной. Это Ирграм еще тогда понял, когда впервые оступился. Теперь, конечно, он понимает, что не так велик был его проступок, что и проступка, скорее всего, не было вовсе. Просто… каждый должен знать свое место.

Особенно тот, кого взяли в дом с улицы.

И тот, кто уверен, что ждет его великое будущее. Что он умен, силен и талантлив… да, таких надо воспитывать. Заставлять ошибаться. И наказывать за эти вот ошибки.

Тогда Ирграму казалось, что он умрет.

Не выдержит этой вот всепоглощающей боли. Или сойдет с ума. Или… зря. В доме Ульграх наставники знали свое дело. И никто не стал бы без нужды расходовать ценный материал.

А Ирграм представлял ценность.

Какую-то.

Но тогда… тогда… глупый.

Мысли путаются. Это от боли. И потому что снова смешалось вчера и сегодня. И ему приходится делать усилие, чтобы удержаться в сознании.

А сознание…

Где?

В теле?

Тела не было. Точнее было, но… иное? Надо… сосредоточиться. Его ведь учили работать с болью. Работать через боль. Работать, когда разум кричит и остается одно желание — упасть и молить о пощаде. Или просто лечь.

Нельзя.

Если поддаться, боли не станет меньше. Наоборот. Наставники рода Ульграх знают…