Книга Хроники ветров. Книга желаний, страница 242 – Екатерина Насута

Один из четырех — крупный мужчина со смуглой кожей и тяжелым подбородком — произнес:

— Человеки… Двое… Самцы…

И надежда на спасение угасла. Фома увидел глаза этих людей. Совершенно пустые, мертвые глаза, ни капли разума, ни капли света, ни капли души… Не люди управляли Королевой, а Королева управляла людьми.

Их больше нельзя считать людьми. Это тела, сосуды, безымянные и беспомощные. Четыре пустых сосуда, говорящих от имени Королевы.

— Не бойся, человек, — сказал Первый. — Страх мешает понимать тебя.

— Скажи, человек, — у них даже голоса не различались, одинаково-равнодушные, лишенные эмоций и жизни. — Почему ты сопротивляешься, человек?

Фома чувствовал, что обращаются к нему. Откуда? Он не знал, просто понял — спрашивают его и лучше ответить. Он даже открыл рот, чтобы ответить, но получил болезненный пинок от Селима.

— Молчи, монах, что бы ни случилось, молчи.

— Он сопротивляется, — Печально сказал Третий. Или Третья. Девушка, почти еще дитя, с хрупким, угловатым телом и длинными темными волосами.

— Сопротивляется.

— Плохо.

— Да, да, очень плохо.

Они беседовали с собой, а Фому со страху мутило. Сейчас их убьют, возьмут и убьют, потому что Селим не желает отвечать на вопросы. Селим воин, ему суждено погибнуть. Каждый, кто становится на путь воина рано или поздно погибает. Но Фома, Фома не воин, Фома — послушник, он даже не монах, он не присягал на верность, значит, и клятву не нарушит. Господь видит, что не в силах человеческих противиться воле Королевы.

— Второй легче.

— Второй мягче.

— Он послушен и готов…

— Да, да, да… Верно…

— Убрать помеху…

Голоса затихли, а потом случилось что-то непонятное. Селим, храбрый до безумия Селим, шагнул навстречу Королеве.

— Ближе, — Сказал Первый.

— Еще ближе.

— Не надо сопротивляться, человек.

— Подчинись и боль уйдет.

Селим шел. Медленно, сражаясь за каждый шаг, один раз ему даже удалось отступить назад и обернуться: Фома никогда не забудет это изуродованное болью лицо. Из носа и ушей шла кровь. Селим хотел что-то сказать, он открыл рот, и закашлялся.

А живая гора содрогнулась, подалась вперед и накрыла Селима волной розовой, дрожащей плоти. Минута и трещина поросла, покрылась коричневой корочкой, будто ее и не было, а по залу прокатилась темно-золотая волна удовольствия.

Еще одна трещина и крайний из четверки — худой мужчина с крупными чертами лица и шрамом на груди — исчез. Цвет второй волны был ярче, насыщеннее, будто мед на пол разлили.

— Умеет разговаривать, — заметила девушка.

— Умеет чувствовать, — поддержала ее вторая.

— Редкий дар.

— Использовать?

— Использовать. Хочу.

Медовая аура удовольствия потемнела, вытянулась щупальцами-паутинками и подалась вперед. Фома хотел отступить, хотел убежать, но… тело больше не слушалось его. Руки, ноги, серце и то замерло, подавленное чужой волей.

— Не бойся человек.

Щупальца коснулись головы. Холодные… нет, горячие, обжигающе горячие. Будто раскаленный металл на кожу падает… проникает внутрь. Страх сводит с ума, страх причиняет боль, вызывает слезы, а вместо этого Фома улыбается.

Странно. Он словно бы видит себя со стороны и… изнутри. Видит, как сжимается сердце, ровно, аккуратно… предсердия-желудочки-покой-предсердия-желудочки-покой… кровь течет… растягиваются серо-розовые мешки легких…свет, пробиваясь сквозь роговицу, раздражает нервные волокна и сигнал идет в мозг…