Книга Хроники ветров. Книга желаний, страница 160 – Екатерина Насута

А вообще здесь было… странно. Не знаю, как объяснить, такое ощущение, будто внешнего мира не существует, ни мира, ни тангров, ни Святого Престола, ни меня самой. Вернее я есть, но лишь как часть большой картинки, которая включает и черную степь, и ручей, и кузнечиков, и ленивую луну… с каждым часом мне все сильнее и сильнее хотелось остаться здесь. А почему нет? Тихо, спокойно, мирно… едешь себе и едешь, вчера, сегодня, завтра… Кажется, вон то дерево впереди я уже видела… или не видела? Здесь все деревья похожи друг на друга.

— Едем, едем, а все одно и то же… — до ушей долетело бурчание Фомы, такое же привычное, как окружающая нас степь. — Вот увидите, заведет она нас в тихое место и пожрет всех до единого…

— Ага, а туточки место ничего не тихое, ну, чтоб пожрать… — возразил Селим и привычно заржал над собственной плоской шуткой. Зря смеется, кстати, пожрать бы мне не помешало. И Рубеусу тоже, пробудившаяся жажда, которую я ощущаю почти так же остро, как собственную, приводила его в ярость. Он боролся с ней, отодвигая на грань сознания, выдавливая в связывающие нас нити. И она уступала, отступала, позволяя поверить в то, что с жаждой можно бороться. Рубеус поверил и боролся. Вопрос, на долго ли его хватит? Главное, перехватить момент, когда он поймет, что жизнь важнее предрассудков, а кровь — это жизнь.

Первая жертва умирает всегда, это не правило, но так получается, поскольку каждый из нас стремится оттянуть неприятный момент, каждому подольше хочется побыть "обычным" человеком, а когда жажда вытягивает последние силы, растворяя разум в единственном желании — получить кровь — мы срываемся и в результате… неприятно, но ничего не поделаешь. С Рубеусом другая проблема — если он убьет кого-либо из своих, то в жизни себе этого не простит. Идеалист, мать его.

— Нет, и не может быть веры словам слуги Дьвольского, ибо обещания его — мед горький, и душа от меда этого ссыхается и умирает в муках… — продолжал бубнеть Фома, нимало не заботясь о том, что я слышу. Более того, он хотел, чтобы я слышала, чтобы знала, чтобы ни на минуту не забывала, кто есть он, а кто я. К вопросу об инцидентах: после давешнего происшествия характер у мальчика изменился в худшую сторону. Любопытство, приправленное страхом, сменилось откровенной враждебностью, при каждом удобном, да и неудобном тоже, случае, Фома цитировал высказывания великих человеческих мыслителей. В общем и целом суть их сводилась к одному: Земля для людей, а всех, кто человеком не является, надлежит предавать огню. Вот такой юный инквизитор.

Дав волю раздражению, я пришпорила лошадь, она, конечно, в моих проблемах не виновата, но нечего плестись нога за ногу, так мы в жизни из этой чертовой степи не выберемся.

Скучно. Все чем-то заняты: Нарем шевелит губами, видать, снова псалмы про себя проговаривает, Селим прямо в седле пытается жонглировать двумя ножами, Ильяс с Анджеем уехали куда-то вперед, вроде как в разведку. Морли дремлет, Край с Масудом перебрасываются круглым камешком — ловкость тренируют, а князь наш, как всегда, возле Рубеуса, беседуют.

Подъехать, что ли? Но вряд ли они обрадуются. Вот что за несправедливость: к Рубеусу люди отнеслись более-менее спокойно — нет, они не делали вид, будто ничего такого не произошло, но и не отворачивались, когда Рубеус заговаривал — а меня чураются, будто я заразная.