Онлайн книга «Ненаследный князь»
|
А ведьмак вдруг объявился сзади; и могучие его пальцы ловко вцепились в шею… — Аккуратней, — буркнул Себастьян, захлебываясь слюной, — не придушите ненароком… Договорить не успел, Аврелий Яковлевич со всею своей нечеловеческой силой на шею надавил… Себастьян только и успел, что вдохнуть. Вода в произведении искусства оказалась затхлой… и стенки изнутри тиной поросли… скользкие… огоньки знай себе пляшут перед самыми глазами, а ведьмаковы пальцы держат крепко. — Пей! Себастьян стиснул зубы. — Пей, говорю, песий сын… — Аврелий Яковлевич поднял, позволяя вдохнуть, а после вновь в фонтан макнул. — Хлебай, пока наговор держится… Какой наговор держался, Себастьян не знал, но глоток сделал, не потому, что велено было, а огонек поймать хотел. Тот к самым губам подобрался… и в последний миг отпрянул. Вода была кислой. И горькой. И в желудок ухнула, чтобы вызвать новую судорогу… — Вот так, дорогой мой… пей… Пьет. Глотает, потому что если выпьет фонтан до дна, то огоньки на этом самом дне и останутся… и Себастьян их себе возьмет, посадит в банку… конечно, как он сразу не догадался-то? В большую банку, в которой квартирная хозяйка огурцы солит! Та здоровущая, с мутными стенками из толстого стекла… то, что надо для огоньков. И крошек им насыплет. Хлебных… — Ах ты ж… чтоб тебя… в хвост… — откуда-то издалека доносилась ласковая ругань Аврелия Яковлевича, который шею не отпускал. И хорошо, у самого Себастьяна плохо получалось наклоняться, а тут — все подмога. Главное, рот открывать пошире и глотать, глотать… В конце концов, упрямые огоньки, не желая переселяться в банку из-под огурцов, сбились в стаю и набросились на Себастьяна, они облепили лицо, забились в нос и рот, пробрались в глотку, опалив зеленым ведьмовским огнем. И ненаследный князь таки лишился чувств… Гавел ночевал в кустах подле Цветочного павильона. Место он обустроил еще накануне, переплетя колючие ветви роз. В маргаритках припрятал флягу и десяток кристаллов, полученных от главного редактора. С кристаллами пришли векселя на премию, каковая, к огромному удовольствию Гавела, исчислялась четырехзначною цифрой… …старухе про премию говорить нельзя. С нее-то и сотни достанет… …нет, и сотни много… двадцать злотней… а потом соврать, что еще заработал… и подарок прикупить, простенький… …правда, у старухи чутье… …и небось за эти-то дни она из соседей душу вымотала… бросил, ушел… и стыдно, матушка все ж таки, хоть бы и не видел от нее Гавел ни добра, ни ласки… …как она там, одна? …не совсем чтобы одна, соседке Гавел оставил десять злотней и два еще — за присмотр, потому как задарма за старухою присматривать никто не желал… соседка — женщина обязательная, а заодно и с характером, она-то не попустится на старухины слезы… …и ей подарок купить в благодарность, к примеру, платок красный с бахромою… и еще той молочнице, которая Гавелу калиточку открыла… неудобно вышло… Вспомнилось вдруг округлое лицо с мягкими чертами, и платье простенькое, но чистое, и руки белые, мягкие, сжимавшие ручку плетеной корзины. Взгляд с укоризной… Вздохнул Гавел и в кустах на другой бок повернулся. А луна ныне, хоть и не полная пока, но выпялилась, уставилась на землю желтушным глазом. Тени сделались длинны, дотянулись до самого Цветочного павильона, располосовали стены его. Тихо стало. |