Книга Ненаследный князь, страница 215 – Екатерина Насута

Кофий ее величество разливали лично.

Перемирие, значит…

— Люди поверят, — сказала она, мизинчиком указывая на газету, что так и осталась лежать на краю стола. — Мы должны что-то… предпринять.

— И что вы предлагаете? Судиться?

…и изваляться в грязи?

— Отнюдь. — Все же ее величество была по-женски умна. — Суд или опровержение будут восприняты… неправильно.

Права. Вновь заговорят о самодурстве и королевской власти, каковая слишком уж… абсолютна.

— И девушку отсылать нельзя… во всяком случае, сейчас… надо окружить ее заботой и вниманием… пусть Матеуш заявит, что признает этого ребенка…

Король кивнул.

Иногда он почти любил свою супругу.

— Когда же станет очевидно, что ребенка нет, то… никто не осудит, если девица раскается в обмане и уйдет в монастырь…

Ее величество подхватили вишенку и отправили в рот.

…и все-таки надобно с ремонтом что-то думать…

Аврелий Яковлевич прохаживался в тени платанов. Выглядел он превосходно. Клетчатые брюки, шитые по последней моде мешковатыми, зауженными книзу, облепляли могучие щиколотки ведьмака, топорщился воротничок белоснежной рубашки. И полосатый, незабудкового колеру жилет плотно облегал и грудь, и поджарый плоский живот, словно подчеркивая, что, несмотря на годы, Аврелий Яковлевич сохранил и стать и форму. И пурпурный гавелок,^[25] отделанный золотым крученым шнуром, гляделся вполне уместно, хоть и несколько вызывающе.

— Опаздывать изволишь, Себастьянушка, — произнес Аврелий Яковлевич, оглаживая бороду, которую, надо полагать, в честь нонешнего свидания он расчесал и заплел в косицы.

— Я по уважительной причине. — Себастьян сплюнул.

От яда еще першило в горле, а желудок то и дело судорога схватывала.

Стошнило.

В королевский фонтан, поставленный еще при Болеславе Прекрасном. При мысли о том, что выворачивает Себастьяна не лишь бы куда, а в произведение искусства, внесенное в каталоги «Достопримечательностей королевства Познаньского», странным образом полегчало.

— Эк тебя-то припекло… — покачал головой Аврелий Яковлевич и перчатки из лайки снял.

Размял пальцы.

Пробежался по щекам, замер, прислушиваясь к чему-то… и Себастьян с ним вместе, хотя не услышал ничего, кроме урчания в животе. И сердце застучало, засбоило; мир перед глазами качнулся; и край мраморной чаши сам под руку скользнул.

Это ж чем его попотчевали? К большинству-то ядов Себастьян нечувствительный, случалось ему и мышьяку пробовать, и беладонны, и волчеягодника… и грибов всяких… так, обходилось расстройством одним. Тут же скрутило крепко.

Слюну гнало.

И Себастьян, поначалу пытавшийся ее сглатывать, рот открыл, позволяя слюне стекать в мутные воды… или казалось, что мутные? Аврелий Яковлевич помогать не торопился, бормотал что-то, щупал затылок; и от прикосновений его перед глазами вспыхивали зеленые мошки.

Или не перед глазами, а в воде… точно в воде… кружатся, пляшут, водят хороводы, и от того становится смешно. Себастьян руку вытянул, пытаясь огоньков поймать, а они, суетливые, сквозь пальцы проскользнули.

И Аврелий Яковлевич, которого Себастьян на подмогу позвать хотел, куда-то запропастился. Это он зря… без огоньков останется… нет, чем же этаким Себастьяна накормили-то… а еще красавицы, называется… спасут мир… огоньки — и те смеются.