Онлайн книга «Ненаследный князь»
|
— Вот у меня на погоду мигрени случаются часто, — заметила Габрисия. Эта заговаривала редко, словно слова берегла. И сейчас, проронив фразу, замолчала, уставилась на собственные руки, и надо сказать, что хорошие, с узкими ладонями, с тонкими пальчиками, аккурат такие, какие должны быть у шляхетной панночки древнего рода. Вот своих рук Лизанька стеснялась. Толстоваты были запястья, и еще косточки торчали, не изящно, а этак, выпукло, некрасиво, будто бы намекая, что в шляхетные панночки Лизанька при всем своем желании не попадет. Больно ей хотелось… она вообще здесь по собственной надобности… …правда, надобность оная появлялась не так уж часто, и все больше крутилась вокруг девицы с косой. Девицу звали Евдокией, и была она дочерью купчихи-миллионщицы… …везет некоторым. А папенька-то, с его урожденной скромностью, и окороков, которыми купцы к зимнему празднику привычно кланялись, стеснялся, отсылал бы, когда б не маменька… дескать, негоже воеводе самому взятки брать, ежели оный воевода со взяточничеством в рядах познаньской полиции борьбу ведет. Толку с той борьбы. Права маменька, говорившая, что как брали, так и будут брать, и папеньке бы не воевать с ветром, а иметь свой малый процент… …в общем-то, глядишь, и не увивался бы старший актор за Евдокией Ясноокой, в которой ничего-то, помимо маменькиных миллионов, не было… истинно говорят, что девицу красит приданое. А что за Лизанькою папенька даст? Несчастные десять тысяч? Поместье, пожалованное генерал-губернатором за верную службу? Так то поместье на самой, почитай, границе… толку-то с него… Обидно. И обида заставила Лизаньку прикусить губу. — Я пойду прогуляюсь, — сказала она громко, и Клементина, следившая за красавицами, нахмурилась, но запрещать не стала, предупредила лишь: — Панночка Елизавета, будьте так любезны вернуться к ужину. Вернется. К ужину, к треклятому шпинату и вареной капусте, к паровым безвкусным котлеткам, травяному чаю и пустой болтовне… Из Цветочного павильона Лизанька выпорхнула. Ах, до чего душно, тяжко на сердце! И душу терзает неясная тревога… — Панночка Лизавета! — окликнули ее, и голос этот — тихий, бесцветный, — заставил Лизаньку подскочить. — Панночка Лизавета… я… …крысятник появился будто бы из ниоткуда. Неопрятный. Еще более жалкий, чем Лизаньке запомнилось, пусть бы и вырядился он ныне в темную куртку с эмблемою, какие носили местные сторожа. Куртка была ему велика, карманы ее топорщились, а на шее крысятника ярмом висела древняя камера. — Панночка Лизавета, — сказал он, норовя заглянуть в глаза, — я вас ждал. — Зачем? Лизанька подобрала юбки. Отчего-то мысль, что этот ничтожный человечишка к ним прикоснется, пусть бы и ненароком, была Лизаньке неприятна. И глядя на крысятника, который застыл, не смея сдвинуться с места, она думала, что зазря с ним связалась. Заплатила еще… И чего, спрашивается, ради? Она ведь и сама-то великолепнейшим образом справилась. Да и было чего справляться, все ж очевидно. И этот еще недавно казавшийся весьма полезным человек ныне превратился в человека бесполезного, а то и вовсе опасного. Приехал. Ошивается. Вынюхивает тут… а если вынюхает чего, что не положено? И в газетенке своей мерзкой напишет? Себастьяну от него один вред, а о Севастьяновых интересах Лизанька должна позаботиться. |