Книга По волчьему следу, страница 128 – Екатерина Насута

Анна спрыгнула с телеги. И только тогда косматый конь, в нее запряженный, очнулся от дремы, повернул голову к хозяйке.

— Тише, - Анна похлопала его по боку, и конь снова закрыл глаза. – Старый уже… Васька… он к людям тянется. Болтун еще тот… и полиция… я говорю, чтоб учиться ехал. В Городню. Там же училища есть. Он на механика хочет… и в полиции остаться тоже хочет.

— А ты нет?

— Нет. Ладно бы… нормальною была, так нет же… Шапка… прости, Шапошников, он ведь… скользкий, что угорь. Из любого дерьма, не замаравшись, выползет. А Васька… другой. Наивный. Прямой… так что… не место ему тут.

И на меня глядит, ожидая, что скажу.

Ничего. Потому что понимаю её распрекрасно. Полиция – это не только и не столько работа, сколько Шапошников с его взятками и темными делами, в которые Ваську со временем втянут, потому как невозможно, чтобы не втянули.

И Анна это знает.

И не нравится ей.

Как не нравится и нынешнее дело.

— Васька водителем разве что… – говорю, понимая, что вряд ли это успокоит. – Аттестат и вправду нужен.

У меня вот нет.

Точнее не было. Какой аттестат? И свекровь моя бывшая, узнав о том, пришла в ужас. Поэтому аттестат мне все же выправили. Лежит где-то он… изменил ли он мою жизнь?

Нисколько.

Но и не мешает. Есть и пусть себе.

— Вот ему и скажи, - буркнула Анна, теряя к разговору всякий интерес.

— Скажу.

— И чтоб учился.

— Тоже скажу.

— И что я не пропаду тут одна…

Она и вправду не пропадет, эта женщина, которая пережила не только войну, но и мир…

— И это скажу.

И ясно, что разговор этот странный подходит к концу. И вежливо было бы попрощаться, а лучше найти неотложную причину, которая не позволяет продолжить беседу.

Так, чтобы вежливо.

Меня ведь учили.

Только наука явно из головы да вылетела.

— Вы же бывали в деревне? Раньше, до того, как её сожгли?

Кивок.

И снова дергается щека. И пальцы касаются её, осторожно так, точно проверяя, на месте ли.

— Мама… была… родом…

Вдох.

И выдох.

— Когда отца встретила, ушла… отпускать не хотели, она и поругалась со всеми. И долго… до самой войны почти… а потом война. Эти вот…

Война – веский повод прекратить ссору. И вспомнить, что у тебя есть родичи. И они, верно, тоже вспомнили… война ведь не сразу пришла. Хотя тоже странно. Менск от границы дальше, чем Городня. И должны были ударить с этой вот стороны, но… то ли имперских крепостей, поставленных еще в ту, первую войну, опасались[1], то ли по иной какой причине, но сюда война пришла позже.

Хотя все одно пришла.

— И мы… ходили… я… сестры… сестры там… - она сглотнула. – Я… не хочу говорит. Не хочу!

Это было почти криком.

— Анна? – в переулок заглянул мужчина. – Анна? Все есть хорошо?

Генрих? Васька о нем упоминал. Тот самый пленный, выкупленный за пару свиных туш, и решивший не возвращаться.

А чем не кандидат?

Хотя… нет, не кандидат. Высок, да, но при этом сутул и горбится. И все еще худ до того, что кажется вырезанным из тонкой пожелтевшей бумаги. Его губы оттопырены, как и уши. Седые волосы пострижены коротко и неровно. Старая шинель висит на нем, что на вешалке. Она слишком широка, но в то же время рукава коротковаты. И из них торчат длинные тонкие руки.

Мог ли этот человек… убивать?

Местные леса?

За те годы, что он тут провел, леса мог бы и изучить.

— Все хорошо, - Анна быстро взяла себя в руки. – Знакомься. Это Зима…