Книга Не выпускайте чудовищ из шкафа, страница 21 – Екатерина Насута

Вспомнят святых мучеников.

И еще тысячу и одну причину.

Та Зима, которая вжималась в грязную липкую кору, ничего не знала о магах, только то, что они есть, где-то там, может, в уездном Святиже, куда папенька как-то торговать ездил, а может, и того дальше. В ее обыкновенной жизни не было места ни магам, ни чудовищам, кроме того, которое скрывалось в старом, от бабки еще доставшемся шкафу.

Но даже ее детского тогда разума хватило, чтобы понять – то, что происходит, неправильно.

Тогда я вжалась лицом в кору. Я до сих пор прекрасно помню и запах ее, и как чешуйки царапали кожу. Помню прикосновение лапок то ли муравья, то ли жука. Помню капли слюны, расползавшиеся по трещинам. И страх, что капля возьмет и свалится на голову твари.

Тварями я их и видела.

Нет, тогда-то еще решила, что свихнулась от ужаса. Бывает же с людьми. Вот и мерещится, что идут по лесу вроде бы как люди, а вроде бы и нет. Что дрожат, плывут, словно расплавленные полуденным солнцем, очертания их.

Зверей?

Собак вроде. И не простых.

Дядька Ольса, старый пасечник, держал собак. Здоровых красноглазых тварей, которых сам натаскивал. И продавал, а с того жил, хотя наши не одобряли, и как-то отец даже обмолвился, что не по заветам это, живых тварей менять.

Но собак дядьки Ольсы все знали. И боялись.

Эти… эти были страшнее. Вровень с человека. Широкогрудые. С мощными короткими телами и длинными мордами, по-над которыми будто черное пламя вихрилось.

Знать бы наперед…

Мне тогда повезло. Штурмовой отряд. Ищеек при нем – пара всего, да и у тех задача – провести вглубь, к тому же уездному Святижу. И от него еще дальше, к Менску, о котором я и не слыхивала в те времена. Хотя, если верить фотокарточкам, красивый был город.

Они и шли, такие отряды, по всей границе.

Неспешно.

Уверенные в собственном превосходстве. В том, что и время у них есть. И силы. И тогда, в деревне, ищейки искали не меня. Просто изучали обстановку. Принюхивались. Приглядывались. Делали все то, что я сама не раз повторяла. Потом. Позже.

И… они ушли к закату. А я просидела на треклятой сосне до полуночи. И спустилась, верно, чудом. Живот весь ободрала. Руки. Эта вот простая, понятная боль и привела в сознание. Ну или подобие его.

Потом… потом я еще бродила по деревне. Все думала, что хоть кто-то должен был спастись. Пусть даже поселение небольшое, но… хоть кто-то да должен был.

Они не стали убирать тела. Это время.

И грабить тоже. Разве что так, по верхам. Я… я сама не посмела тогда брать. Еще сильны были вколоченные отцом правила: не тронь чужого.

А у нас в заветной шкатулке все выгребли.

И… и сундучок помню. Сестрин. Валялся на боку, а рядом белой грудой – приданое. Скатерти с маками на углах. Простыня свадебная, которую сестра с матушкой вместе вышивали. Сорочки ее. И… и сама она, в углу. Страшная такая. Сейчас вот закрываю глаза и радуюсь, что разум мой тогда был слишком слаб.

И я не запомнила.

Всего не запомнила. Так. Урывками. Как тащила их из дому, надеясь похоронить. Как тыкалась бестолково лопатой в землю, понимая, что силенок не хватит. Потом тащила обратно, в дом. И своих, и… кого сумела. Помню, как стояла перед этим домом и выла, а в руке догорала ветка…

Огонь помню.

Капище, на котором очнулась. А как добрела? Кто ж его знает. Боги… молчаливо пялились на меня. Я у них спрашивала, умоляла, требовала, а они все пялились. Кажется, тогда-то я и поняла, что боги – они не для людей.