Книга Смерть ничего не решает, страница 48 – Евгений Данилов, Екатерина Насута

Перед носом из ниоткуда появилось тонкое лезвие.

— Глотку перережу и с концами. — Ласка улыбнулась, по-доброму как-то, по-человечески. Впервые. А убрав нож, пояснила. — Это так, на всякий случай, а то бывало придут и думают дурное.

— Бельт не такой, — подал голос Орин. — Бельт, он из наших.

— Оппозиция, — понимающе кивнула Ласка. — Что смотришь, я ведь с братом училась, и книги, и языки всякие, и танцы… Зачем мне здесь танцы?

Теперь в желто-зеленых глазах ее виделось удивление и немного обиды.

— Так вот чего, Бельт, оставайся, а? Ласка морду поврачует, не умением, так ласкою. Боец ты знатный, на мечах наших поднатаскаешь. Деньжат накопим и вместе в Вольные рванем.

— И я с вами, — Ласка, осмелев, прижалась к Орину. — А что, куплю платье и буду на празднества ездить… Танцевать.

Карета катилась по тракту. Неторопливо ступали широкогрудые кони, разбивая копытами лед, медленно вращались колеса, позевывал кучер в черном тулупе, и откровенно дремал охранник.

Чуть слышно тренькнула тетива, и стрела вошла в поднявшегося было кучера. Нехорошо попала, в живот, мучиться бедолага станет.

— Эге-ге-гей! — закричал слева Дышля. Охранник кулем свалился с облучка, растянулся на земле. Этот живой: трясется осиновым листом.

— Пошли. — Орин подтолкнул локтем, хотя подгонять нужды не было: Бельт свое дело знал. В несколько прыжков нагнал карету и схватил продолжающих мерное движение лошадей под уздцы.

— Тпру… Стой!

Пришлось почти повиснуть, прежде чем животные остановились.

— Стой, стой, хороший. — Бельт похлопал коня по шее. — Тебя-то точно не тронут.

Кучер так и сидел, прижимая руки к животу. А лук у Ласки знатный, тугой. И откуда для такого столько силы в ее тщедушном тельце? Но поди ж ты — стрела, насквозь прошив бедолагу, прибила его к стенке кареты. Не жилец мужик, это точно.

Бельт потерял интерес к умирающему и принялся разглядывать карету. Обыкновенная, темного дерева, она некогда щеголяла нарядным желтым цветом, но теперь пооблупилась и пошла проплешинами. Родового шеста нет. А герб на двери незнакомый — башня и пес…

Орин, открыв дверцу кареты, поклонился.

— Господин, прошу нижайше простить, однако обстоятельства жизни вынудили меня заняться делом не совсем достойным…

Что ему ответили, Бельт не слышал.

— Шут. — Ласка подкралась как всегда бесшумно. — Когда-нибудь получит болт в дурную голову.

— А ты и рада.

— Я? — Она погладила коня, тот в ответ потянулся к руке, захлопал черными мягкими губами. — Хлебушка, мой хороший? Нету хлебушка, прости. А тебе, Бельт, скажу, что не рада. Но и грустить не стану. Я вообще грустить не умею. Веселая девушка.

— Глупая, — не выдержал Бельт.

— Это с чего еще?

— С того, что над людьми куражишься. Нарочно в живот целилась? Если уж берешься убивать, то убивай, а не… — Слов не хватило, и Бельт сплюнул на землю.

— Жа-а-алостливый, — пропела Ласка. — Знаешь, я тоже жалостливой была. До того жалостливой, что с первым мужиком под рогожку забесплатно прыгнула. Пожалела.

Конь фыркнул и, ухвативши тонкую девичью ладошку, прикусил зубами, но не сильно, Ласка только засмеялась и похлопала по шее. Сразу видать — наир, эти если кого и понимают, то лошадей.

— Я вообще душевная, — продолжила она. — Видимо, потому меня и скопом не насиловали, и глаз не давили, и не накручивали вожжи на шею, а юбку на голову. Везучая. Или мужик нынче обходительный пошел? Веришь, нет — ни разика никто мне по морде не съездил. Ну, кроме братца, разумеется.