Книга Смерть ничего не решает, страница 204 – Евгений Данилов, Екатерина Насута

— Все просто. — Урлак не обратил на шум никакого внимания. — Ты слушаешь нас, а твой друг Орин слушает тебя. Ты удерживаешь его от глупостей и приучаешь быть послушным. Не мордобоем, не страхом, не пытками. Если тебе проще — сделай из него исполнительного вахтангара с головой на плечах, достаточно ясной и пустой, для выполнения любых приказов. Любых, даже если поначалу таковые покажутся странными.

— Засуньте его на неделю в зиндан к заплечникам — быстрее выйдет, — сказал Бельт.

— Обычно таким советчикам я сразу отрезаю нос. Но для тебя сделаю исключение и скажу: не лезь со своими идиотскими советами, а слушай чужие. То бишь наши. Понял?

— Понял, ясноокий.

Шрам скрутило неимоверной болью так, что Бельту пришлось согнуться чуть ли не пополам.

— Молодец.

— И что прикажете делать, ясноокий?

— Почти то же, что и до сих пор — смотри за Орином да держи его подальше от любых глупостей. И охраняй ценой собственной шкуры. А если понадобиться, то и не её одной. Язык спрячь за зубами. Мордой особо не отсвечивай, хотя теперь можешь не переживать, за прежние шалости тебя не вздернут. Во всяком случае, пока я не прикажу. До особых распоряжений слушай старика Ум-Пан.

Бельт кивнул, а посажный отстегнул от пояса кошель.

— А это тебе — на хорошее начало честной жизни.

На вес — даже если в кошеле были серебряные «кобылки», а не золотые «кони» — на ладони Бельта лежало целое состояние. О том¸ что посажный таскает с собой столько меди, не могло быть и речи. Похоже, после всех кнутов, пришла пора горсти хлеба с солью. Совсем как при объездке коня. Да как бы, объездив, на байгу не погнали, на занесенный снегом склон, где любой неловкий шаг сломанной ногой обернуться может. А то и шеей, и добро, если только своей: не даром посажный Урлак про чужие шкуры упоминал. Только дергаться поздно.

Бельт, сжав кошель в кулаке, сказал:

— Благодарю, ясноокий.

— Иди, камчар. Хотя, нет. Стой. Расскажи, как оно было на самом деле там, за Симушницами?

Снова дернул шрам, притянул ладонь, будто поглаживание могло унять боль.

— Поначалу как обычно всё было. Моя десятка шуровала по крыланьим тылам. Вышли сперва на колонну каких-то погорельцев, обогнули ее и буквально нос к носу столкнулись со скланами. Штук восемь-десять и повозка. Все с оружием, но на обычных солдат вроде и не похожи. Везли они что-то. Или даже кого-то, не знаю, не разглядел. А место такое, как есть — неудачное, толком не разгонишься, везде кусты. Мы-то быстрей спохватились, чем крылатые, сперва постреляли, потом в наскок рубить начали. Здесь я кнутом и схлопотал, начисто выбило. Оклемался только, когда ребята меня до какой-то деревни доперли. А там сидит нойон с серебряной камчой. Я к нему с докладом, как было все. А он мне в лоб, что тварь я предательская и не исполняю приказа о перемирии, а значит, против кагана ясноокого, который со скланами мир подписывает, замышляю. Тут все и завертелось, ясноокий.

Аж задохся, пока говорил. А взгляд у посажного один в один, как у Лаянг-нойона, тот тоже уважал, когда докладываются громко и без лишних словесных петель.

— Говоришь, не военный отряд склан был?

— По одежде — не воины, это точно. Не было на них ихних цветных курток. Но дрались знатно, если бы не наш первый залп и какой-никакой заход — тяжело бы пришлось.