Книга Черный принц, страница 60 – Екатерина Насута

— Конечно, конечно… на кого же еще, – хмыкнул старик. – Мальчик вырос у вас на руках…

Освальд подал руку, приглашая девицу фон Литтер на танец. И она, порозовев так, что это было заметно и под слоем пудры, согласилась.

— Слышал, что вы заменили ему мать. – Ансельм улыбался, демонстрируя выпуклые красивые зубы, ровные и удивительной, неестественной почти белизны.

— Д-да… – Марте отчаянно хотелось спрятаться, но она подозревала, что сбежать от излишне назойливого гостя не выйдет.

— Ульне так холодна… ко всему была занята своими бедами…

…да, он верно говорит. Безумная, безумная Ульне… она виновата, что Освальд стал таким. Она по-своему все же любила сына, но ее любовь, как и Шеффолк-холл, была лишена тепла.

Мальчик страдал.

Ему было так страшно в огромных герцогских покоях, где полно теней и звуков, признаться, Марта и сама опасалась туда заглядывать… а эта ужасная кровать под балдахином? Ребенок терялся в ней. Марта распрекрасно помнит Освальда, бледного, тощего, с неестественно длинными руками и острыми коленками. Вот он, забравшись на кровать, дрожа – в комнатах топили мало, редко, сидит, похожий на призрака в белой своей рубашке. И ночной колпак съехал, упал на пол, и надо бы поднять, ведь Ульне будет ругаться, но Освальду страшно.

Он так и сказал Марте:

— Я боюсь. Возьми меня к себе.

— Не могу. – Она подняла колпак, от которого едва уловимо пахло мышами – в доме в тот год развелось множество мышей, и сказала: – Мама будет ругаться. Ты же не хочешь огорчить ее.

Освальд покачал головой.

— Ложись спать. – Марта отбросила тяжелое, слишком уж тяжелое для ребенка одеяло.

А он вновь головой покачал и пожаловался:

— Там шелестит.

— Где?

В матраце, плотном, некогда пуховом, но пух давно уже заменили соломой. Поверх матраца легли старые меха, а в них и в соломе обосновались мыши.

И мыши шелестели.

— Он за мной придет. – Освальд схватил Марту тонкими пальчиками.

— Кто, дорогой?

— Вожак псов… он захочет, чтобы я умер…

— Ерунда какая. – Она поцеловала ребенка в щеку, пусть Ульне строго-настрого запретила глупые нежности: Освальд должен расти мужчиной. Но ему только пять, и Марте нестерпимо хочется обнять мальчика. Она и обнимает, он же прижимается к ней тощим дрожащим тельцем.

— Забери меня, – просит. – Забери меня отсюда… пожалуйста. Давай убежим!

Ах, если бы у Марты хватило смелости, но разве Ульне позволила бы уйти? О да, она отпустила Освальда, когда тот стал достаточно силен, чтобы вырваться, но… что с ним случилось?

Марта догадывалась.

И сжала губы, запирая догадку. Она же повернулась к Ансельму и, наклонившись, – к старости стала подслеповата, – уставилась на замечательные его зубы.

— Альвы, – признался Ансельм, постучав по резцам ногтем. – Еще до войны собрался за Перевал. Обошлось в копеечку, но мой доктор оказался прав. Такие мастера. Как новые стали. Лучше новых.

Он улыбался широко и счастливо.

И Марта позавидовала ему… альвы, значит. А у Марты зубы болят, ноют по вечерам, и доктор прописал опиумную настойку, но сны от нее становятся тяжелыми, муторными. Нет уж, Марта пока терпит, а как терпение иссякнет, обратится к дантисту, чтобы удалил больной зуб… или два… или три…

— Рад, что Ульне решила породниться. – Ансельм не отставал, он шел следом за Мартой и монокль вертел на пальце. Стеклышко поворачивалось, посверкивало хитро. – Освальд – хорошая партия для моей девочки. Я и сам намеревался предложить, но вот ходили слухи…