Книга Черный принц, страница 141 – Екатерина Насута

Таннис сплевывает белую слюну в рукомойник.

Одевается.

Прячет себя и свою злость под полотняным панцирем рубахи… колючие чулки, тяжелые туфли что оковы. Каблуки их подбиты двенадцатью гвоздиками. И звук ее шагов разносится далеко.

Накрахмаленные миткалевые юбки хрустят.

И толстая шерсть платья плотно обхватывает талию, грудь, дышать тяжело, каждый вдох – с боем, но Таннис готова драться.

За себя и…

…забыть.

Волосы пригладить, набросить темную шаль, почти вдовью. Смешно… она и замужем-то не была. Думала ли?

…думала.

Примеряла свадебное платье, пусть и знала, что не сбудется. Кто она? Человек… просто-напросто человек… случайная знакомая… подруга… содержанка… и лучше думать так, потому что иное – не для этого страшного дома.

— Вы уже проснулись? – Горничная говорит раздраженно, она стара и устала, у нее ноет поясница и выходных не было уже который год. Но Освальд неплохо платит, а потеряй она место и куда пойдет?

Никуда.

Приходится терпеть. И наклоняться за мятою рубашкой.

— Вы спуститесь к завтраку?

Она никогда не называет Таннис по имени, тем самым подчеркивая, что такие, как она, недостойны имен. И это еще один укол, болезненный, несмотря на деланое равнодушие.

— Конечно.

Иначе Освальд будет недоволен.

Завтраки проходят в тишине. И только Марта время от времени принимается рассказывать очередную нелепую историю. Ее голосок звенит, но гаснет быстро. Супруга Освальда перебирает четки. Ульне задумчиво любуется не то скатертью, не то старым, почерневшим серебром.

Сам Освальд, когда ему случается присутствовать, молчалив, явно погружен в собственные мысли.

…почему он не умер? Не остался в памяти Таннис тем мальчишкой-соседом, который…

…сливы… и настойка жостера… первое платье… косички сам заплетал, а нынешний, холодный, равнодушный, без тени сомнения горло перережет, как только заподозрит, что Таннис решила бежать.

Не решила.

Научилась мысли запирать, о том, что есть жизнь за пределами странного дома… о Кейрене. Он, наверное, думает, что Таннис исчезла за Перевалом.

Пусть думает.

Ему было больно, а он плохо умеет справляться с болью, но свыкнется… и эта девочка, его невеста, яркая, солнечная. Она сумеет отогреть.

Будут счастливы.

Если есть справедливость в мире, хоть кто-то да будет счастлив. А что перед глазами плывет, так не от слез… в последнее время постоянно хочется плакать, и Таннис моргает часто, тянется к бокалу с водой. Здесь она тухлая, пахнет мерзко, но тоже привыкнется.

— Сегодня, – скрипучий голос Ульне отвлекает, – мы будем делать рождественские венки…

В этом доме молятся по расписанию, собираясь в древней часовне, под насмешливым взглядом рисованного ангела. Его крылья выложены из кусков стекла, а лицо почти стерто, остались лишь глаза и улыбка, не по-человечески язвительная.

…Кейрен похоже улыбался, рассказывая о чем-то, что его злило.

Они с ангелом похожи.

Хотелось бы думать, и Таннис мысленно обращается к крылатому, занесшему меч над ее головой, просит о… о том, чтобы все наладилось. Глупая просьба.

И ангел карающий не оттого ли смеется над нею?

Супруга Освальда стоит перед каменным алтарем долго, сама – почти изваяние. Склоненная голова и жилистая шея, узкие плечи, которые в черном платье выглядят еще более узкими. Четки скользят в неподвижных пальцах. Губы шевелятся.