Книга Черный принц, страница 102 – Екатерина Насута

— Не представляю, как бы я выдержал то же, что и он… или вы. – Он плеснул из бутылки на руки, добавил в воду, прополоскал тряпку и предупредил: – Жечься будет.

— Потерплю.

— И тогда терпели? – Пальцы его были чуткими, и боль отползала, поднималась выше к локтю, оставляя за собой полосы раздраженной кожи.

— Тогда… тогда я не сразу понял, что произошло.

Стрелки-ножницы, замершие на без минуты двенадцать. Качнувшийся маятник. Хруст стекла: колба была с дефектом. Удивление, порезанные пальцы, и кровь, наполняющая ладонь. Грохот и жар. Запах паленых волос, огненная волна по стене.

Брокк не ощущал боли, но смотрел, как превращаются в пепел дубовые полки.

Полыхнула бумага.

И сама стена, не выдержав удара, вдруг пошла трещинами. Он закричал, чувствуя, как загорается одежда, попытался сбить пламя и тогда увидел, что руки нет.

— А когда понял, упал в обморок. Пришел в себя уже наверху…

…дом выдержал удар. И пламя удалось погасить быстро.

— Меня вынесли. Вызвали врача… бесполезно. Сказал, что такое не лечится. Кисть срезало чисто… а выше кисти – обгорело. Живое мясо. Жареное мясо.

Это – в прошлом. Настоящее же – Кейрен и четырехгранная бутылка бренди, которым он отмывает пальцы.

— Было больно, да. Порой мне казалось, что лучше бы я умер, чем такая боль. Орал… спать не мог. Дед заставлял пить опиум, порой силой вливал. Он был довольно сильным для своих лет, а я… началась лихорадка… и рука воспалилась. Гнить начала. Пришлось резать… хотели взять еще выше, за локтем, чтобы наверняка. Я сказал, что лучше сдохнуть. Не знаю почему, но тогда казалось важным, чтобы не выше локтя.

Кожа остывала. И поры закрывались, затягивались чешуей живого железа.

— Дали опиум, но… наверное, я привык уже к опиуму. Не отключился. Говорить не мог, но видел… помню, как привязывали. И как пилили. Доктор был хороший, сильный, быстро справился, теперь я понимаю, что быстро, но… у костной пыли мерзкий запах.

Молчание. И бренди льется по коже, не опаляя, но снимая раздражение. Пальцы шевелятся, все еще чужие, словно одолженные, но это ощущение пройдет.

Главное, они есть, пальцы.

— Под конец я все-таки отключился. Потом стало легче. Я сжился с болью и… опиумом. Не знаю, с чем справиться было сложнее.

Вонь. И запертая комната. Окна зашторены плотно, поскольку солнечный свет вызывает мигрень. Постоянная жажда. Постоянный огонь, который все никак не отпустит Брокка. Бутыль с мутным настоем, что стоит в трех шагах от кровати.

Целых три шага.

Встать, удержав себя на ногах, вцепиться в изголовье кровати и стиснуть зубы.

Дойти. И кое-как вытащить пробку. Одной рукой неудобно… и культя дергается, расплескивает пламя. Ничего. Плеснуть в стакан, добавить бренди.

Осушить.

Оглушить себя и доползти до кровати, спрятаться в зыбком мареве опиумного сна.

— Бутыль пустела. Дед приносил новую. Я давал себе слово, что когда опустеет и она, то я остановлюсь.

— Остановились?

— От моей невесты пришло пространное письмо. Обстоятельства изменились, помолвка расторгнута. Дед сказал, что это закономерно. Знаете, ему никогда не нравилось мое увлечение. Он полагал это глупым баловством, но не запрещал…

Хмурился, приходил по утрам, и по его появлению Брокк понимал, что наступило утро. Дед раздвигал шторы клюкой и усаживался в кресло. Он подпирал подбородок ладонями и ничего не говорил. Сидел. Смотрел. А Брокк смотрел на деда, на темные его руки, лежавшие поверх изогнутого набалдашника трости. На пальцы с квадратными ребристыми ногтями.