Книга Кицхен отправляется служить, страница 119 – Екатерина Насута

Как-то оно совсем уж низко.

— Я ж для души, — возразил Персиваль. — И меру обычно знаю. Обычно знаю. Вчера вот неправильно вышло. Нехорошо.

Он поморщился.

— И спасибо, что вмешался. Нет, не подумай, я бы в жизни никогда не обидел, но вот… дамы ж разными бывают.

Ну да. Одна в обморок грохнется, а друга огненным шаром приласкает.

— Я обычно так-то и не лезу, чтоб совсем наугад, без аванса. Это просто вино местное коварно… с молодыми винами надо быть осторожнее.

Он вздохнул.

Поднял бутылку, в которой почти ничего не осталось. Потряс.

— Так вот. Встал я, восхитился и для полноты ощущений выпил бокал.

— Бутылку, — уточнил Даглас.

— Это потом. Позже. Сперва я выпил бокал. И знаешь, вкус вот… вчера он был насыщенным, богатым.

— А сегодня?

— Как будто плесенью отдаёт. Понюхай.

Даглас понюхал бутылку, но исключительно, чтобы не расстраивать Персиваля. Вино пахло вином, но и только. Он никогда не умел определять все эти тона и оттенки.

— Нормальное вроде бы.

— Вроде бы… и чем больше пью, тем отчётливей привкус. И сейчас во рту стоит. Вот, — Персиваль высунул язык. — Видишь?

— Что? Язык вижу. И зубы тебе не мешало бы почистить.

— Вот… вроде и хороший ты друг, Даглас, а нет в тебе душевной тонкости.

— От тебя вчерашним перегаром разит и ещё какой-то дрянью, — Даглас забрал бутылку и отставил. — Значит, ты выпил и?

— И ничего! Представь! Совсем ничего! Ни лёгкости внутренней. Ни игривости душевной. Только отлить приспичило. А это, знаешь ли, не совсем тот эффект, на который я рассчитывал. И что мне делать?

— Смириться?

— Коннахи не смиряются! — громко заявил Персиваль и в грудь себя ударил. Поморщился. И потёр ладонью.

— Тогда извиниться. Или Коннахи не извиняются?

— Ну… не в этом дело, — Персиваль наклонился и произнёс шёпотом. — Понимаешь, если я извинюсь, я её оскорблю.

— Кого?

— Тэру Нову.

— Извинением⁈ — Даглас понял, что ничего-то не понял. — Как можно оскорбить извинением?

— Обыкновенно. Ты вот женщин, вижу, совсем не понимаешь. Да, вчера я отхватил. И за дело, заметь! — Персиваль и палец поднял. — Но если извинюсь, то получится, что я явился искать её любви под влиянием выпитого, а не в силу её очарования, перед которым я не устоял. А это, поверь, очень оскорбительно для женщины. И тут уже веером не отделаешься. А я ещё жить хочу.

Даглас не нашёлся, что ответить.

Подобные извивы мысли в голове не укладывались.

— Утро доброе, — в гостиную вошёл герцог. — Простите, не имел намерения подслушивать, но голос у вас, тэр Коннахи, уж больно громкий.

— Есть такое, — согласился Персиваль, оживляясь. — Это я в прабабку пошёл. Она, когда проклинает кого, то вся округа слышит. Может, вы…

— Что я?

— Поможете? Вы ведь близкий друг тэры Анхен… весьма близкий…

— Может, вас в свинью превратить? — поинтересовался герцог и слегка прищурился, выпуская силу. — Свинячить вы уже умеете, так что дело за малым.

— Боюсь, я буду вынужден возражать, — Даглас выдержал взгляд герцога. — Что мне потом в отчётах писать? Одно дело, сами понимаете, потери боевые, и другое… другие.

Потому что и сам Даглас не очень понимал, можно ли считать безвозвратной потерей превращение боевого офицера в свинью, тем паче, если верить рассказу самого Персиваля об опытах и намерениях герцога, свинья в результате могла получиться тоже боевой.