Книга Ещё более Дикий Запад, страница 56 – Екатерина Насута

Даже если ей кажется, что она действует во благо.

— Моя мать не умела видеть. И слышать, – пояснил Эдди. – Но она была сильной. И многие желали бы привести ее в свой дом.

И Милисенту Чарльз возьмет с собой.

Ее никак нельзя оставлять без присмотра. Это, в конце концов, небезопасно, в первую очередь для мира. А еще Чарльз будет беспокоиться, потому что очень уж характер у супруги непоседливый, обязательно во что-то да вляпается.

Учителя найти опять же.

Где на Западе найдешь достойного учителя?

— Ей приносили дары. Огненные камни. И медвежьи шкуры. Бивни морского зверя. Многое…

— А она выбрала твоего отца?

— Не выбрала. Разве взглянула бы она на человека по собственной воле? Нет, ее отец, мой дед, велел. И она не осмелилась перечить его слову. Никто бы не осмелился. Ее муж из людей принес в дар цветастый платок, из тех, что покупают шлюхам.

Эдди сплюнул под ноги.

— Зачем это было нужно твоему деду?

— Кто знает… но он отдал человеку не только свою дочь, но и земли, что принадлежали племени. А мой отец эти земли проиграл. Спустил за карточным столом. Просто… дерьмом он был.

Эдди отмахнулся.

— Когда я родился, мать сочла, что исполнила свой долг. И покинула дом отца. Она оставила меня деду.

— А тот?

— А тот не особо понимал, что делать с младенцем, но у него были еще жены и дочери. Он был сильным.

— А меня растили няньки, – зачем-то сказал Чарльз. – Я их почти и не помню. Только одну. Она все время жевала табак. И от нее табаком пахло. Мне нравился этот запах.

— Моя… старшая мать была хорошей. Она тоже жевала табак. – Эдди улыбнулся. – И она сказала, что моя мать плохо поступила. Что нельзя бросать детей, даже негодных.

Сомнительное, надо полагать, утешение.

— Когда я стал старше и мог ходить, она пошла к новому мужу моей матери. И тот забрал меня. Он был сильным. И пусть мать моя родила ему других сыновей, он учил меня тоже. Тому, что должен знать мужчина. Пока дед не счел, что я достаточно взрослый, чтобы слушать.

— Что?

— Все. Вы называете подобных мне видящими, но это не совсем верно. Я не вижу. Я слышу. Это как… музыка. – Эдди качнул ладонью, почти уронив дудку. – И потому с ней справиться способна лишь другая музыка. Хороший шаман знает, какую песню сыграть миру.

— Ты шаман?

— Думаю, мог бы им стать. Я многое умел уже, но однажды вернулся отец и забрал меня. А дед… он ничего не сказал. Если бы сказал, что хочет, чтобы я остался, я бы остался. Никто бы не пошел против его слова. И муж моей матери не хотел меня отдавать. Но…

— Дед?

— Да. Он велел отправляться. И слушать. Его. Того, кого я изначально презирал. А он полагал меня дикарем. Дикарем я и был. Хотя… все одно я его презирал. И презираю.

Чарльз кивнул.

— Когда приходит срок, шаман берет ученика. Того, кто способен слышать мир. Он прокладывает тропы и учит играть. Разные песни есть. От одних душа загорается пламенем ярости, и нет ничего, что ярость эту остановило бы. Другие заставляют радоваться. Или ввергают в смертную тоску. Третьи вовсе лишают разума.

— Или воли. – Молли села. – Извините. У вас интересная беседа.

— Или воли… когда ученик осваивает все песни, ему дают дудку.

— Такую?

— Такую. – Эдди поднял хрупкую дудку. – Ее делают из кости, зверя ли, орка ли, человека. Хотя человеческие кости мелковаты, хорошей дудки не сделать.