Книга Громов. Хозяин теней. 8, страница 50 – Екатерина Насута

Она запнулась, явно поняв, что потеряла нить мысли.

— Тихо. Про меня забывали. Я так думаю. И он пришёл. Однажды. Ругаться начал. Сказал, что не для того строил, чтобы люди убивали людей. Что машина — для освоения того, другого мира. А ему сказали, что потенциал у неё гораздо выше.

И шире.

И больше. И вообще, нечего себя ограничивать какими-то там тварями кромешными, когда тут, в мире, людей тьма тьмущая неосвоенная.

— И что его вариант рунного рисунка улучшает стабильность. Что она позволит покончить с примитивными жертвоприношениями.

Заменив из на высоконаучный процесс переработки людей в жижу?

— Это та самая компонента, которая требовалась для качественного прорыва. И новый рецепт, наконец, избавится от негативных побочных эффектов. Но я не поняла, о каком прорыве идёт речь.

Уж не о том ли, который связан с эликсирами сложной нумерации? Или о другом, где твари и люди сошлись в одной точке?

Или о третьем? С машинами и подвалами, и похищенными дарниками? Только Анечка умерла давно, раньше, чем Одоецкая попала в тот подвал. И значит, прорыва не случилась. И очередной рецепт сохранил свою побочку.

— Он сказал, что это опасно. Что всему есть предел.

Ага, спохватился, нечего сказать.

— Потом они ушли. И я не поняла, чем всё закончилось.

Полагаю, что ничем, если строить ту штуку всё же начали.

— Когда ты увидела его снова?

— Уже там. За решеткой. Я должна была наблюдать за отцом. Направлять его. И подать знак, если что-то пойдёт не так. Он дарник и очень сильный. Его ограничивали. Но ограничители снимали. Нужно было сделать так, чтобы он работал. Чтобы старался. Ничего не испортил. Мне было обещано, что его отпустят. И брата тоже.

Ну да, таким обещаниям ведь можно верить.

Ладно, это я так, ворчу.

— Я узнала его. Того. Под маской. Пусть и не сразу. Ванечку сразу. А его — нет. Но потом — да. Там нечем заняться. Приносили книги. Вещи. Разное. Но всё равно заняться нечем. А он постоянно с отцом был. Он руководил. Показывал. Пластин много, монтировать нужно в определённом порядке. Я как-то попросила посмотреть, сказала, что не хочу оставаться без отца. Мне разрешили. Но ничего интересного. Только отец всё… разговоры такие. О душе. О Боге. О том, что всё это не останется без последствий. И чтобы нас отпустил. Он был хорошим отцом.

А вот она — не самой лучшей дочерью, что тоже не такая и редкость.

— Я взялась помогать. Простое что-то. Держать пластины. Раскладывать их. Тишка тоже. Сказала, что втроём справимся быстрее. И отцу спокойней, когда мы рядом. Что убежать не убежим. Здесь бежать некуда.

Чистая правда.

— И сперва за нами смотрели тщательно. Потом привыкли. Тот, который придумал, он стал прислушиваться к отцу. Спрашивать совета, когда стыковка не шла, сам что-то показывал. И я видела, как они обмениваются взглядами, как он смотрит на нас. И видела, что ему не нравится происходящее.

Ну, стало быть, при всём своём сволочизме папенька остатки человечности не утратил? Или как это понять-то?

— Потом они начали шептаться. С отцом. Не часто. Раз слово или два… и понятно, что не о деле.

— И ты выдала?

— Я знала, что за ним наблюдают. Что его считают ненадёжным. Он и был нужен, чтобы завершить монтаж, запустить установку. Ванечка сказал, что он… он уже приговорён. Вопрос времени.