Книга Хозяин теней 4, страница 102 – Екатерина Насута

Утвержденная грамота об избрании Государя [1]

А жандармов в госпитале едва ли не больше, чем пациентов. Стоило из палаты выглянуть и нос к носу столкнулся с дремлющим парнем, который от скрипа двери дремать перестал, встрепенулся и потянулся к револьверу.

— Мне наверх надо, — сказал я ему. — К Михаилу Ивановичу. Вот.

И бумаженцию протянул.

Парень сощурился и успокоился как-то сразу. Зря. Морда-то у меня замотанная, да и в коридоре темень. Если так-то, мало ли кто под бинтами прятаться может? А он руку убрал, кивнул и махнул:

— Пошли тогда. Долго спишь. Их благородие ещё когда приходили.

— Так… контузия.

— Ага, слыхал. Ничего. Николай Степаныч своё дело знает, — это было произнесено с изрядным уважением. — Так подлатает, что прям как новенький будешь. У меня братец в тым годе…

Стоял парень, надо полагать, давно, вот и притомился и от безделья, и от одиночества.

— … так прямо золотые руки…

Золотые.

И киваю, соглашаясь. Большего не требуется.

Проводили меня к чёрной лестнице, а там уже передали мрачному казаку, который вот и фонарём в меня посветил, и какой-то штукой помахал над головою, а бумагу разве что на зуб не попробовал.

В общем, серьёзный человек.

На втором этаже ещё троица.

И у палаты Алексея Михайловича стоят, прям на вытяжку, взглядом вперившись в икону, которую напротив палаты и пристроили. Мой провожатый тоже перекрестился. А икона сияла. Свет был не злым, скорее уж окутывал её золотым облаком. И казалось, что того и гляди печально улыбнётся мне Богоматерь. И руку поднимет выше, благословляя…

— Ишь, благостно, — пробормотал кто-то.

— А чего в коридоре? — я решился на вопрос.

— Так… велели. Там, вон, иные… носют и носют, сюда, а потом оттудова. Его благородие велели… а на ночь вон, в коридор. Но то мы с уважением. Ты чего не крестишься?

Перекрещусь. Мне не сложно.

— Вы… — глянул на казака. — Если ладанка есть какая, или крест, или ещё что, положите на неё.

— Зачем?

— Силы в ней много. И меньше не станет, а вам, глядишь, не будет лишним.

И вот этих людей он надеется заставить пойти против веры?

Дело не в том, кто есть Светозарный или Мара. Боги. Сущности высшего порядка. Иные формы разума. Дело в том, во что человек верит.

А этот, экспериментатор, собирается их веры лишить.

Я затряс головой. Надо его найти. И чем скорее, тем лучше. Если к революционным идеям добавятся религиозные, к которым накинут сверху всяко-разного, то… то будет хуже, чем у нас.

Много хуже.

У нас люди воевали с людьми. И та, новая страна, пусть и залитая кровью у корней своих, но была великой. А тут? Чем закончится схватка? Прорывами тварей? Полным столкновением миров?

Он ведь, тот, кто двигает идею, то ли не понимает до конца, то ли… в том и дело, что понимал. Должен был бы понимать. Он ведь умный.

Даже не в том дело, что учёных. Учёных дураков, которые ничего-то, помимо науки не видят, я повидал изрядно. А этот видел. И революционеров вот, которых пользовал и в хвост, и в гриву. И остальное. Тогда почему?

Или у него собственный план имеется?

— Доброй ночи, — говорю, заглядывая в палату. — Извините, что поздно. Надо было разбудить…

Я готов отступить, если они спят, но нет. Не спят. Чаи распивают.

Тут вам и столик на гнутых ножках. И самовар, пусть небольшой, но всамделишний. Стоит, сияет серебряным боком. Чашки с узкими донцами.