Книга Громов: Хозяин теней 3, страница 149 – Екатерина Насута

— Что ты там… — Еремей выдернул изо рта тряпку.

— Господи, спаси мя грешного… Господи.

Безумный взгляд Кулыбы устремлён на стену.

— Кровавые иконы, — Мал вот тоже глянул, но как-то спокойно даже. — Помните, Пётр Ильич? Вон ту Божью Матушку, в червонном платке, вы у купца одного взяли. Его ещё собственный сын заложил. Проигрался в карты крепко, а платить нечем. И он и сказал, когда тятька караван поведет. И что будут в караване шелка, а ещё золотишко. Где вы их закопали? Красивая. Помнится, вы как увидели, так прямо…

— Господи, Господи…

— А вот те три — из храма. Старый. Была тут недалече деревенька. Так-то крепкая, да болезнь приключилась, вот народец и повымер. Не весь, нет. Людишки остались. И храм. А в храме иконы и ещё золото. Вроде как пожертвовал один барин. Батюшку, который под ногами мешаться стал, вы там и положили. Ещё смеялись, что кровью освящаете.

— Господи…

— Так, Еремей, — я видел свет, что расползался по этой вот стене, а ещё чувствовал, как нагревается в кармане комок спёкшейся смолы. И прям так прилично печёт. — Бери этих и отсюда… внизу поговорим.

Еремей поднялся и, бросив взгляд на иконы, застыл на мгновенье. Потом встрепенулся, переменился в лице, дернулся раз, другой, будто пытаясь сбросить оковы, накренил голову и, покачнувшись, шагнул к двери. Затем ещё шаг.

И ещё.

Так, вытащить он явно никого не способен.

— Я… я всё скажу! Всё скажу… — взвыл лежащий на полу. — Господи, Господи…

На его месте я бы не стал так взывать.

Оно ж, если услышит и явится, то вряд ли за тем, что покаяние принять. Что-то давешняя голова вспомнилась. У здешних богов были свои методы работы с грешниками.

— Чего это с ним?

А вот странно, Мал глядит на иконы, на лежащего. Не замечает? Или… точно. Надо же, вон, свет и его коснулся, по коже расплылся бледным маревом. Если не приглядываться, то и не заметишь. А вот тени мои шипят и нервничают.

И я забираю их себе.

В себя?

Как правильно?

А потом подползаю ближе к Кулыбе и спрашиваю:

— Отпустить?

— Что? — он с трудом отрывает взгляд от стены. — Отпусти… отпусти меня! Я служить буду! Верой и правдой буду. Я… я всё сделаю, клянусь.

— Не верь, — Мал к стене прислонился. — Он так же Кривому клялся, на коленях стоял, что не предаст, что будет верой и правдой. А потом отравы плеснул и поднёс.

— А Иван Иванович позволил?

— Его отрава была. И за столом сидел. Смотрел. Сдаётся, ему даже интересно было. А ведь Кривой его… Кулыбу то есть, не раз выручал. И когда проиграться случалось, и когда сарай тот, с товаром, сгорел, кто за тебя перед обществом вступился? Кто тебя вовсе сюда привёл, поставил в помощь отцу? Или думаешь, я не знаю? Бабка сказывала, когда жива была.

— Врала! Стерва старая! Меня никогда не любила.

— А за что тебя любить? Это ж её дом был. Её. И матушки моей. И отца. Да, тот с дурными людьми связался. Бабка сказывала, что не от хорошей жизни. Должен был много. Брал заём на землицу, на скотину, на обзаведение. А скотина полегла, земля тут дурная, ничего-то не растёт. Вот и выбор дали, или по миру идти, или в сараюшке сложить одно-другое.

Сперва одно-другое, потом третье и четвёртое. А там, глядишь, и втянулся человек.

— Постоялый двор открыл. Для своих.

А свои были своеобразного толку.

— И дела вёл. Неплохо жили-то. Только мой отец с кровью не завязывался. Да, принимал. Поил-кормил. Хранил вот, что оставляли. И помалкивал, когда надобно. А этот… он его убил.