Книга Громов: Хозяин теней 1, страница 68 – Екатерина Насута

— Савка? — Метелька подобрался. — Ты чего это? Захворал?

Он и лоб попытался пощупать.

А Савку била дрожь.

— Не горячий, вроде… может, живот, да? — в голосе Метельки звучали страх и надежда. — Антошку кликнуть? Или Евдокию?

— Просто… устал, — выдавил я, потому что встречаться с Антоном Павловичем категорически не хотелось. Подушку я не забыл.

— А… ну тады да. Тады лежи, отдыхай… я вот… хочешь? — и в Савкину руку сунулось что-то твёрдое. — Пряник. Сладкий… жуй вот.

От пряника пахло бензином и слегка навозом, впрочем, запах этот давно уж пропитал всю одежду Метельки.

— Если чего вдруг, то зови, да?

— Позову, — пообещал я.

А Савка сунул кусок в рот. Так и лежал, его обсасывая. Пряник был старым и задубевшим, но всё же сохранил и сладость, и своеобразный вкус. Вкус этот безумно нравился Савке, напоминая о прошлом.

— Купим, — пообещал я. — Выберемся отсюда и купим.

— Не хочу, — донеслось тоскливое.

— Чего не хочешь?

— Ничего… я к маме хочу! Понимаешь? К маме… она пряники приносила… свежие. И мы садились с нею… даже потом. С молочком. Пряники.

Он что-то ещё забормотал, а тело его мелко затряслось, будто в судороге. И я почувствовал, как сводит пальцы, и мышцы на спине деревенеют, будто выкручивают. И само тело выгибается. А во рту собирается слюна.

Мелькнула мысль, что мальца отравили.

Но…

— Не хочу… не хочу… — Савка повторял это, как заведённый. — Не хочу тут… к маме хочу! К маме!

Его выгнуло.

И согнуло. И судорога переродилась в мелкую дрожь. А в ответ из темноты прилетела подушка:

— Да заткнись ты уже!

И Савка… я вдруг ясно ощутил его тоску, глухую, как… такая, верно, заставляет встать на край крыши и глядеть на бездну. И шагнуть её. Такая вставляет ствол в рот, чтоб уж наверняка. Или нашёптывает, что есть иные способы.

Главное, что любой из них, самый дикий, он всяко лучше дальнейшего существования.

— Нет, Савка, нельзя, — я зашептал, не понимая, что делать. В моей той жизни мне встречались самоубийцы… да что там, я ведь понимал Никитку. Как мне казалось. Хотя всё одно где-то в глубине души считал его слабаком. За семью ж отомстил, значит, надо отпустить и дальше жить. Новую там завести. Разве ж сложно? А он стреляться. — Нельзя, Савушка…

Но чтобы ребёнок.

Чтобы.

— Неправильно это… всё не так и плохо. Сегодня ты вот справился. И завтра справишься. И с Мозырем этим мы разберёмся. На худой конец пойдём и расскажем всё Евдокии…

Не то.

Мои слова проходят мимо. Дело не в Мозыре и Метельке. Так-то Савка вовсе не очень понял, что сегодня произошло.

Дело…

— Мама твоя тебя ведь любила, так?

Отклик.

— Любила… мамы, они такие… любят… она ведь всё для тебя делала. Верно?

Другое дело, что получалось так себе. Но какой спрос с женщины? Это папаня Савкин должен был о семье позаботиться.

— Д-да…

— И не выдержала. Бывает. Сердце стало или как… но она ж всё одно за тобой приглядывает. И думаешь, хочет, чтобы ты умер?

— Н-не знаю.

— Я знаю. Не хочет. Она хочет, чтобы ты жил. И рос. И вырос большим и сильным.

Психолог из меня хреноватый, но альтернативы нет.

— Вон, и дар у тебя появился.

А может, это тень колобродит? Я потянулся проверить тварь, и к удивлению своему обнаружил, что та сжалась в комок и вся… тряслась? Дрожала? От страха?

Тень и боялась?

Савки? Или того, что с Савкой творилось.