Книга Громов: Хозяин теней 1, страница 158 – Екатерина Насута

И Тень с визгом бросается навстречу.

— Возвращаются…

Доносится крик.

А трава оказывается мягкой, что перина. И я не успеваю этому порадоваться, только впускаю тень в себя и перекатываюсь на бок. Тень подчиняется с радостью. Свет ей неприятен. А меня поднимают за шиворот.

— Не расшибся? — в голосе Еремея слышится забота.

— Н-нормально. Просто… свет.

— Погодь, — он вытаскивает из кармана что-то. — Сейчас…

Грязная тряпка пахнет бензином и маслом, и табаком, и ещё чем-то, но она защищает мои глаза от этого беспощадного света.

— Возьми его за руку…

Метелькины пальцы впиваются в запястье, а с другой стороны меня держит Еремей. Так и добираемся. Людей возле полыньи много. Я слышу их голоса, ощущаю движение. И запахов много. иных, чуждых и раздражающих.

— Чего палил? — интересуется Сургат лениво.

— Врановик, — Еремей ответил спокойно. — Прошли на сотню шагов. До леса всего ничего осталось.

— Так и дотянули бы…

— Если такой умный, то иди сам и тяни.

— А в сумках что?

— Не твоего ума дело.

— Может, и не моего… но Мозырь не обрадуется, узнав, что ты, Еремейка, крысой заделался…

— А в зубы?

Метелька прячется за меня, но руки не отпускает.

— Так… правду же. На правду не обижаются.

— Правду… так по правде, Сургатушка, кто путь торит, тому и первая добыча. Если завидно, то иди вон, дорога чистая, тяни и бери, чего сумеешь… а мы пошли. Или еще чего сказать хочешь?

Сказать, верно, он и хотел.

Но смолчал.

На этой стороне жарко.

Надо же. Там я не ощущал холода. Напротив, вполне себе комфортно было, а шагнул сквозь полынью и… словно в парилку попал, причём с морозу. Жар окутал, обнял и пробрался с паром внутрь. Рядом закашлялся, согнувшись пополам, Метелька. И Еремей, взявши нас обоих за шиворот, просто отставил в стороночку.

Главное, возражать и возмущаться сил не осталось.

Да и… вообще сил не осталось.

— Не надо людям заминать, — сказал Еремей спокойно. — У них вон, работа пошла.

Что-то громыхало. Слышались голоса и рокот то ли мотора, то ли машины какой-то.

— На от, — в скрюченные мои пальцы Еремей вложил флягу. — Сделай маленький глоток. Потом ещё один.

— А мне?

— А ты от такого помрёшь. Тебе вот чайку сейчас. Сладкого?

— Ага… и булку бы.

— И булка будет. С калачом.

Я почувствовал, как на макушку легла тяжёлая ладонь. И не только на мою.

— Молодцы, — похвала Еремея была очень даже приятна. Настолько, что я вновь ощутил себя мальчишкою, тем, ранешним, ещё не очерствевшим, ещё желавшим кому-то доказать, что он достоин похвалы.

И в горле запершило.

И… я подавил это детское глупое чувство. Что за мать вашу-то?

А напиток знакомо пах травами.

Получасом позже мы устроились во дворе, в стороночке, на не особо чистом покрывале, но с корзинкою снеди и баклажкой теплого ещё чаю. Сахару в него сыпанули от души и чай был сладким, что сироп. Но мы не жаловались. Ели, пытаясь утолить какой-то совершенно дикий неестественный голод, черпали перловую, щедро сдобренную мясом и салом кашу из горшка прямо руками, руки облизывая, и чаем этим запивали.