Книга Без права на счастье, страница 89 – Катерина Крутова

— Как тебе нравится? — спрашивает, стоя на коленях между ног, внимательно изучая реакцию.

— Не знаю, — Верка шепчет, а щеки горят от смущения. Она не врет, действительно не знает. По любви в ее жизни был лишь Димон, а тот брал чувствами и непринужденной радостью бытия, особо не заботясь специально угодить. Им было просто хорошо от первозданных, ранее неизведанных чувств. Сейчас же Герман, кажется, искреннее хочет знать ее желания.

— Меня никогда не…

Лизали? Ласкали орально? Делали куннилингус? — пока она подбирает слова, Герман усмехается, а руки мужчины не медлят, стягивают белье, лишая последней защиты. И тут же, не давая опомниться стремятся к самому нежному естеству, раздвигают складки внешних губ, позволяя языку уже не легко касаться, а изучать, надавливая и вылизывая каждый миллиметр.

— О-ох, — бесконтрольно срывается с губ, когда ласка задевает чувствительную точку.

— Нравится? — Варшавский облизывается, отрываясь на миг, но не прекращая ласкать уже пальцами, постепенно подбирающимися к входу в вагину.

— Ммм, — мычит Верка, закрывая глаза, и чувствуя, как к ладоням вновь присоединяется рот. В этот раз целуя, вбирая в себя и набухающие от возбуждения губы, и клитор, вибрирующий от прикосновений, Герман уже не так сдержан — движения языка сильнее, глубже, проникают внутрь, готовя путь пальцам. Сначала одному, а следом двум, трем….

— А-ах! — Вера дергается от внезапной резкости, настойчивости прикосновений. Не к месту память выдает на опущенных веках кадры множественных изнасилований. Пальцы Варшавского внутри вызывают не удовольствие, а фантомную боль прошлого. Девушка дергается, пытаясь отстраниться, сорваться с крючка. Напрягается, стараясь сомкнуть колени.

— Тсс, тише-тише. Все хорошо, — возвращается к ней фраза, сказанная давным-давно в темной спальне на ухо дрожащему от душевного холода и мучительной памяти Варшавскому. Только теперь шепчет Герман, уже вынувший из нее пальцы, и взволнованно смотрящий, как Верка дрожит, готовая опять разрыдаться.

— Мне остановится? — спрашивает серьезно, а она в ответ сильнее мотает головой, отрицая:

— Нет-нет, продолжай. Только… — впервые говорить вслух о желаниях непривычно и сложно. Сквозь смущение звучит, — только без рук, можно?

— Хорошо, — в голосе Германа довольство и поощрение, а ладони покидают девичий пах, чтобы устремиться выше, туда, где сквозь тонкую ткань наметились твердые вершины сосков.

— А так можно? — прищуривается с легкой усмешкой, обхватывая грудь и массируя чувствительные ареолы. Вместо ответа Вера стонет, неожиданно громко для самой себя.

— Будем считать это «Да», — последнее, что срывается с языка мужчины прежде, чем он возвращается к пытке сладким удовольствием, растекающимся волной наслаждения по девичьему телу.

Клитор пульсирует, отзываясь на ускоряющееся, интенсивное вылизывание. Грудь ноет восхитительной истомой, требуя еще и еще вибрации пальцев, ласки сильных ладоней, уже не столько осторожных, сколько настойчивых — сминающих платье, втирающих кружево бюстгалтера в заострившиеся эрегированные соски.

— Да, — хрипло стонут губы. Сдерживаться невозможно. Пальцы впиваются в скатерть, сжимают белый хлопок, пронзают ногтями, кажется, насквозь.

Внизу мокро. От слюны Германа, или это сок ее возбуждения? Поцелуи Варшавского, изредка сменяющие интенсивные движения языка, пошло хлюпают. Но звук этот возбуждает еще сильнее — теперь Верка дрожит не от страха, а от невероятного, не испытываемого ранее желания, сильного настолько, что любое прикосновение отзывается удовольствием, приближающим к оргазму. Но ей жадно хочется большего, растянуть наслаждение, продержаться у самой вершины, куда ее вознесли ласки этого невероятного и такого горячего мужчины с ледяными глазами и выточенным из мрамора лицом.