Книга Без права на счастье, страница 73 – Катерина Крутова

— Извини, — Варшавский отводит взгляд, но выходит плохо — смотрит он точно в вырез, на грудь Смирновой, как специально заострившую соски из-за контакта с мокрым трикотажем. Вероятно, мысль им приходит одинаковая, потому что мужчина внезапно пьяно хихикает:

— Конкурс мокрых маек ты бы выиграла, однозначно.

— Идем в кровать, — Вера подхватывает его под руку и ведет в спальню. Благо пройти три шага, до зала она бы не дотащила. В комнате Герман падает в еще не успевшую остыть постель и, уже оказавшись под одеялом, выкидывает-таки на пол мокрое полотенца. Попытка соблюсти приличия девушку почему-то забавляет.

— Что я там не видела? — усмехается она, присаживаясь рядом на край тахты.

— Для своих девятнадцати видела ты слишком много, — звучит с внезапной серьезностью, без намека на опьянение. — Ляг со мной, Вер.

И Вера ложится. Обходит кровать, залезает под одеяло и ждет. Почему она согласилась, и что будет дальше? Одна просьба, а не приказ, и ей уже не хочется отказывать Варшавскому. Что это — власть победителя над добычей, или сочувствие к тому, что она узнала о его жене?

Герман не оборачивается и больше ничего не говорит, даже дышит почти бесшумно, так что Вера приподнимается на локте, чуть склоняясь над мужчиной, чтобы убедиться — а точно ли он живой? Длинные волосы падают вперед, щекочут шею Варшавского. Тело внезапно передергивает, по нему прокатывается волна дрожи и Германа начинает трясти, так что зубы стучат, а с губ срываются бессвязные стоны. «Господи, с ним припадок что ли?!» — девушка испуганно касается плеча и ужасается тому, как холодна кожа под ее пальцами. Не задумываясь, что делает, а желая лишь облегчить озноб, она прижимается к широкой спине, обвивает руками и шепчет на ухо, как маленькому:

— Тсс, тише-тише, все хорошо…

Помогает ли ее импровизированное лечение, или тело, остывшее в холодной воде, наконец-то начинает привычно функционировать, но Герман перестает дрожать и накрывает ее ладонь своей. Его руки вновь горячи и уверенны, и теперь они сплетают их пальцы, гладят запястье, тянут, вынуждая прижиматься ближе и обнимать сильнее. Веру разрывает от противоречивых чувств — часть ее хочет сбежать, спрятаться, забиться в угол и скрыться от всего мира — лишь бы больше никто и никогда не прикасался к ней, и уж тем более не использовал ее тело, для удовлетворения своей похоти. Но другая Вера Смирнова осторожно трогает губами родинку на плече и трется щекой о теплую кожу. Большего Герману и не надо — ее поступок мужчина принимает за приглашение к действию. Оборачивается, встречаясь взглядом. Как тогда на кухне, очерчивает лицо кончиками пальцев, откидывает назад волосы, открывая шею, медлит, пытливо изучая ее реакцию. А девушка замирает, не имея сил и желания освободиться, и не чувствуя смелости продолжить. Происходящее чертовски неправильно, а уж то, что будет дальше и вовсе не принесет ничего, кроме новой боли. Но Герман будто читает мысли — не торопится, не напирает, лишь ласково гладит кожу, медленно ведя ладонь все ниже, пока она не задевает, скидывая с плеча, тонкую бретельку комбинации.

— Герман… — в ее голосе мольба, но она и сама не скажет о чем. Взять? Отпустить? Или… Вера не успевает разобраться в эмоциях — губы Варшавского находят ее, так же тягуче-неторопливо, как скользящая по плечу ладонь. Сперва едва-едва задевают, лишь чуть увлажняя мимолетным касанием, затем проходят путь от уголка к уголку, исследуя линию рта, и лишь после подключается язык, изучая, лаская, ожидая ее ответа. Так Верку не целовал никто и никогда. Даже Димон — тот был порывистым, импульсивным, жадным до страсти. Герман дает выбор, слушает, не принуждая и не требуя. Точно у нее есть свобода, пойти за ним или повести за собой. Вот только она замирает, боясь двинуться и признаться самой себе — ей нравятся поцелуи Варшавского, нравится, как бережно его рука накрывает округлость груди, как мимолетной лаской пальцы задевают напрягающийся в ответ сосок, и как с ласковой настойчивостью его язык приоткрывает губы, вымогая откровенность встречного поцелуя.