Книга Без права на счастье, страница 55 – Катерина Крутова

— Курить хочу…

— То пить, то курить, — мужчина раздраженно кривится. — Прям как маленькая. Еще что хочешь?

— Домой… — вырывается само собой, заставляя плечи подрагивать, а голос предательски хрипеть от непрошеных слез.

— Нет, зайка. — Герман смотрит почти ласково, но нежность эта напускная, наигранная, а улыбка и вовсе ничего хорошего не предвещает. — Мы только начали веселье.

* * *

Они курят на балконе. В квартире, почему-то нельзя. На Верке какая-то тяжеленная дубленка до пола, прямо поверх мокрого полотенца и мужские тапки со стоптанным задником, в которых ее тридцать шестой утопает. Герман же не потрудился даже куртку накинуть, так и стоит — в небрежно расстегнутой рубашке и шлепках на босу ногу. На улице снег. Сигаретный дым белым облаком опутывает мужчину и девушку в темной тишине ноябрьской ночи.

— Расскажи, как ты во все это вляпалась, — в этот раз он не смотрит, да и голос звучит скорее устало, чем требовательно.

— Во что именно? — здесь, на улице Вере почему-то спокойнее. Может от того, что вряд ли ее будут бить или насиловать на балконе четвертого этажа хрущебы.

— В блядство. В наркоту. В разборки ОПГ. В прожигание жизни, в конце концов, — и вновь ровный тон, без капли тепла.

— Я не специально, — она затягивается, фокусируя внимание на алом ободке тлеющей сигареты.

— Смешно, — теперь Герман смотрит, саркастично выгнув бровь и походя при этом на театрального Мефистофеля.

— Да не особо, — Вера ежится от озноба, хотя в дубленке тепло. — Что дальше?

— Отходняк дальше. Причем довольно жесткий, учитывая сколько в тебя дряни влито. Утром пожалеешь, что ночью не сдохла.

— Ясно, ничего нового.

Герман смотрит уже с удивленным интересом. Приходится пояснить:

— Привычное состояние — хотеть сдохнуть. Только все никак не выходит.

— Рано. Ты еще показания не дала.

— Ты что, мент?

— Нет, — мужчина отворачивается и выдыхает в морозный воздух, — уже нет. Пойдем в дом, простынешь.

Неожиданная забота вызывает смех. После всего, что с ней сделали, после всего, что он видел, после залитого кровищей клуба и трупов на полу этот чудила переживает о ее больном горле? Вера хмыкает сначала тихо, затем клокочущий смех поднимается выше, раздирает изнутри и выплескивается хохотом. Она ржет в голос, до слез, захлебываясь в истеричном приступе, пока на соседнем балконе не загорается свет, а Герман не сгребает ее в охапку и не вталкивает в темноту комнаты.

Успокаивается Верка уже полулежа на диване. Дубленка распахнута, полотенце сползло и едва держится на груди, гигантские тапки качаются на ступне туда-сюда, вызывая очередное хихиканье. Больше похожее на плач, чем на смех, да и глаза уже влажные от слез. Герман возвышается над ней, смотрит, поджав губы, осуждающе качает головой, а затем внезапно садится на пол прямо у ног, снимает чертовы тапки и принимается массировать ступни. Девушка дергается, пытается сесть ровно, вырвать ноги из мужских рук, но ее держат крепко, настойчиво, хоть и не болезненно.

— Уймись уже и заканчивай цирк. — Ладони у Германа горячие, точно не курил только что едва одетый на морозе. От его прикосновений по телу разливается тепло, а язык развязывается сам собой.

— Шланг мертв?

— Ты про Сергея Кравчука? — согласный кивок и расслабляющая нега, поднимающаяся от кончиков пальцев выше. — Был жив, когда мы уезжали. Должен быть в лазарете при КПЗ. А вот закроют его надолго или легко отделается, зависит от тебя.