Онлайн книга «Без права на счастье»
|
«Мама, мама, мамочка!» — крутится в голове, точно заело пластинку на старом проигрывателе. Хочется спрятаться под бильярдный стол, свернуться в клубок, закрыть глаза и как в детстве поверить — если ты никого не видишь, значит и тебя нет. Но в мире взрослых она стоит на коленях перед жутким незнакомым мужиком, пока двое других наблюдают со стороны, как сваливаются по волосатым ногам и застревают на коленях брюки, как тонкие девичьи пальцы лезут под резинку трусов и как толстый и, не в пример Серегиному, короткий хер показывает головку. Полуголая девка, утыкающаяся носом в его причиндалы, охранника не возбуждает. Хуй уныло повисает над трусами под разочарованное фырканье Ильича. Вера с отвращением разглядывает бородавочного вида родинку у основания члена, среди густых курчавых волос. — Ну же, Верусик, покажи, на что способен твой чудо-ротик, — подначивает Кравчук, услужливо подливая в почти опустевший бокал вискарь. — Каждую биксу лично уговаривать будешь? — лысый бросает презрительно, не оборачиваясь, не сводя глаз со стоящей на коленях Верки. Под взглядом этого бандоса в идеальной белой рубашке, девушке холодно, до парализующего, сковывающего ужаса, и перехватывает дыхание. В ту же секунду дышать становится еще сложнее. Громила с вялым хером, вероятно, устал ждать инициативы от минетщицы — хватает ручищей за щеки, вынуждая раскрыть рот и буквально заталкивает внутрь свое достоинство. Верка едва не давиться — хер, хоть и короткий, но едва оставляет место для языка. Адски хочется сомкнуть зубы и насладиться чужой болью, в отместку за всю, доставшуюся ей за последние месяцы. Но послушная марионетка, отодвинувшая Веру Смирнову в темноту, лишь запускает ладонь глубже в трусы, чтобы обхватить яички, да смыкает губы на толстом хере, одновременно посасывая и лаская кончиком языка. Сверху довольно мычат и стискивают ладони на сиськах. А сбоку довольно кривится Ильич и расстегивает верхнюю пуговицу рубашки. Лучше не смотреть. А еще лучше не чувствовать и не думать, но этой роскоши она лишена. Неминуемо каждая секунда приближает дно бездны, и истеричное сознание подсказывает — боль в выкрученных сосках — лишь малая толика будущей. Во рту набухает, растет, растягивает и стирает до мозолей нежную кожу губ толстенный хер. Мимоходом, давясь и чувствуя, как щеки увлажняются от слез, Верка констатирует — на таком стволе указательный и большой пальцы в кольцо соединятся едва ли. Отсос бесконечен. Громила стонет, насаживает ее, рвет спутанные волосы, тянет грудь, но никак не кончает. Что делают двое зрителей, Верка предпочитает не смотреть. Наконец охранник пронзительно высоко пищит, поднимается на носочки и выливает в нее стакан семени, не меньше. Точно месяц не трахался и копил. Вера давится, с отвращением чувствуя, как слюна вперемешку со спермой течет по подбородку. Она вытирает рот тыльной стороной ладони и открывает глаза. Кончивший раскрасневшийся громила показывает шефу большой палец и в каком-то извращенном подобии ласки хлопает Верку по сиськам. * * * — Хороша, да, хороша? — голос Шланга девушка слышит, как сквозь ватную пелену. Вообще весь мир будто спрятался в туман, выпустив на передний план главаря. Вера не мигает, не шевелится и дышит едва-едва. В метре от нее совершенно голый Ильич. Белая рубашка и отутюженные брюки аккуратной стопкой лежат на кожаном кресле. На жилистом теле ни волоска, а кожа сплошь в татухах — Верка успевает разглядеть черную розу, мадонну с младенцем и портрет вождя пролетариата во всю левую грудь. Дальше она утыкается взглядом в стоящий почти вертикально хуй и сглатывает — елда Ильича вобрала в себя достоинства громилы и Кравчука — длину и диаметр. Такой скалкой бабушка в станице тесто для пирогов катала. Представить все это внутри страшно до того, что голова сама собой вжимается в плечи — хочется спрятаться, стать невидимой, исчезнуть из жуткой комнаты и вообще из мира. |