Книга Без права на счастье, страница 104 – Катерина Крутова

— Герман? — она не оборачивается, лишь прижимается ближе, выражая согласие, легко трется ягодицами о его пах.

— Не торопи, — ладони сильнее сжимают плечи, а голос хрипит. — Я полдня за рулем, воняю как собака. Сперва в душ.

Она втягивает воздух. Герман пахнет собой — лесом и кожей, табаком и сандалом, уверенностью и заботой. Миром, в котором ей хорошо.

— Все равно, — Верка склоняет голову, проводит щекой по обветренной коже руки и целует пальцы — один за другим, медленно, долго, ощущая, как сбивается дыхание держащего ее мужчины, как возбуждается его естество, и сама возбуждаясь в ответ.

— В ванну, марш! — Варшавский одновременно грозно рычит и смеется, увлекая ее за собой.

Раздевается он молниеносно, с отлаженной годами четкостью движений складывая одежду в аккуратную стопку на табурет у раковины. Верка замирает в дверях, откровенно пялясь на тренированное, поджарое тело, на подтянутые мышцы пресса и дорожку темных волос, идущих от пупка вниз. Герман на нее смотреть избегает. Боится не сдержаться или ждет следующего шага? Вера переступает порог и прикрывает за собой дверь. Лейка душа проливается горячими струями, разбивающимися в теплый пар о белую эмаль ванны.

— Раздень меня, — слова едва слышны за звуком льющейся воды, но потому, как напрягается спина, ясно — Герман просьбу уловил. Дважды просить не надо — Варшавский уже рядом, обхватывает ладонями лицо, вынуждает поднять взгляд, что сложно — эрекция, усиливающаяся прямо на глазах, завораживает.

Пока Вера вскидывает ресницы — нарочно долго и томно, пальцы ее бесстыдно ложатся на мужскую грудь, чтобы двинуться ниже, пересчитывая кубики пресса, замирая на линии коротко постриженных лобковых волос и, дождавшись шумного вздоха Германа, дальше — по твердому напряженному стволу члена.

— Видит Бог, я хотел замучить тебя нежностью! — слова едва можно разобрать меж поцелуев, которыми Варшавский сплошь покрывает ее лицо — не сдерживаясь, с яростной страстью, втягивая губы, прикусывая мочку уха, толкаясь языком в приоткрытый рот. Вера не успевает толком отвечать, поощряя стонами и ответными ласками — легкими и робкими на фоне сметающего все преграды желания партнера. Платье задрано выше пояса, а мужские руки уже под резинкой капронок, стягивают вниз заодно с бельем. Герман на секунду опускается на колени, позволяя выбраться из колготок, а после прокладывает путь из влажных поцелуев — от колен, вдоль бедра и выше, раздвигает языком половые губы, ласкает клитор, вынуждая Веру стонать и течь от жажды продолжения, но лишь она подается навстречу, мужчина отстраняется, вставая и стягивая трикотаж платья через голову.

Теперь и она почти обнажена. Осталось только кружево бюстгалтера, которое Герман снимать не спешит. Отступает на шаг, смотрит затуманенными от страсти глазами:

— Это — самое красивое, что я видел в жизни.

Без его теплых рук и жарких поцелуев становится холодно. Озноб мурашек бежит по телу, вынуждая ежится, заостряя соски, топорщащиеся через тонкую ткань.

— Сними его, — Варшавский смотрит восхищенно, одновременно смущая и будоража. Вера покорно заводит руки за спину, щелкает застежкой и позволяет бретелькам соскользнуть с плеч, лишая последней одежды. Он видел ее нагой, она уже была в этой ванной комнате абсолютно голая перед ним, но тогда не было чувств — лишь страх и готовность на все ради жизни. Сейчас все иначе — хотя, кажется, она опять готова на все, не ради выживания, но ради него.