Книга Кандидатка на выбывание, страница 122 – Катерина Крутова

Взгляд собеседницы мгновенно становится настороженным.

— Не знаю ни про каких Кузнецовых! Муж год назад квартиру купил у какой-то старой алкоголички и ее наркоманки-внучки. Тут жуть, что творилось, смесь сортира с притоном для бичей и наркош. Так вы протечку искать или…?

Девка подозрительно щурится, а я делаю шаг внутрь, но Даль удерживает за рукав:

— Ошибка вышла, извините за беспокойство, — и позволяет закрыть перед носом дверь.

Разворачиваюсь к нему, зло, жаждая объяснений, но Ингвар смотрит прямо в глаза, без улыбки, с серьезностью человека, принесшего плохие вести:

— Видимо, поэтому тебе и не отвечала подруга матери. Квартиру продали через черных риэлтеров, концов теперь не найдешь.

Злюсь, кусаю губу, но понимаю — скорее всего, он прав. Но сдаваться, не предприняв даже попытки выяснить правду, не в наших традициях. Сбегаю на этаж вниз — колочу кулаком в дверь, терзаю звонок, пока худосочная старушка в беленьком платочке не выглядывает испуганно в щель, за дверной цепочкой.

— Тетя Валя, добрый день! Помните меня? Я Марина, дочь Зинаиды Кузнецовой с четвертого этажа.

Женщина близоруко щурится, а потом вдруг расплывается в беззубой улыбке:

— Ой, Мариночка, и правда ты. Так выросла, так похорошела. А этот красавчик с тобой неужто муж?

— Муж, — киваю, а Ингвар протягивает в щель руку представляясь:

— Игорь, очень рад знакомству.

— Да что это я вас на пороге-то держу. Проходите-проходите, чайник только вскипел, да к нему особо кроме сахара и предложить нечего.

— Хорошо, что мы захватили с собой, — улыбаюсь, доставая из пакета набор пирожных из «Севера». При виде сладостей старушка разве что не бросается с поцелуями, ведет на маленькую кухоньку через заставленную мебелью прихожую и усаживает на протертый диванчик, как самых дорогих гостей.

И вот здесь, за застеленным клеенкой столом, у окна с видом на закованную в лед Неву, я давлюсь слезами и запиваю горький ком в горле обжигающим мятным чаем, слушая историю о маминой лучшей подруге, которую сжила со света собственная внучка.

— Она к ней переехала, пенсию воровала, надоумила комнату вашу сдать, ты ж все равно не узнаешь. А как Марью паралич разбил, так все доверенности на внучку оформила — и на почту за пенсией ходить, и в банк, переводы от тебя получать. А после, буквально через месяц Машеньки и не стало. Сказали — сердце, но фельдшерица, что по вызову приехала, по секрету поделилась — на отравление похоже было сильно. Да только по настоянию внучки экспертизу проводить не стали, вот… А потом житья всему подъезду не стало — и днем и ночью пьянки, гулянки, драки. Милиция сюда как на работу ездила, пока однажды Дашка, сучка-внучка эта, мне не сказала, что все — продает она хату и уезжает на Казантип. Знать бы еще где-то. Вот только ее почти сразу в соседнем дворе в мусорном контейнере нашли, говорят, сдохла от передоза. А после и в квартиру какие-то новые русские въехали. Ну хоть тихо стало и вон, батареи во всей парадной за их счет поменяли, а еще стекла на лестнице вставили, а то мы тут зимой замерзали.

Старушка что-то еще щебечет, задавая вопросы о Швеции, о нас, но я отделываюсь односложными ответами, зато Ингвар отдувается за двоих. Он рассказывает семейные легенды Далей о дореволюционном Петербурге, веселит рассказами о своем отце и сильно преувеличивает романтическую составляющую нашего знакомства и свадьбы. Но красивая история золушки из питерской коммуналки и красавца-принца из Шведского королевства приходится женщине по душе. Прощаясь, она целует нас трижды — в обе щеки и в лоб, точно благословляя на все грядущие свершения.