Книга Измена. Не знала только я, страница 68 – Аника Зарян, Каролина Шевцова

— Ну и сто! — парирует Алёнка в серьезным видом. — Зато ты самая луцсшая падаюсяя фея!

Её чистый, заразительный голосок звенит в гомоне торгового центра. На нас оборачиваются, улыбаются. Со стороны мы — мать и дочь. Но никак не те, кем мы являемся на самом деле: девочкой, которая, судя по всему, потеряла в жизни не меньше моего, и я — взрослая женщина, которая учится у неё радости, несмотря ни на что.

— А ты показесь мне свой домик? Я так хоцу посмотлеть, где зивут феи!

Я смотрю на часы — времени до ужина в детском доме еще предостаточно. На малую долю секунды думаю, что не стоит, наверное, этого делать — не стоит привыкать к этой доброй, доверчивой малышке, не стоит и её приучать к себе, приводя её в свой дом.

Но её глаза смотрят на меня с таким неподдельным восторгом — как только ребенок может смотреть на свою «фею-крестную», что я загоняю сомнения глубоко внутрь и говорю:

— Так чего же мы ждём? Поехали!

Дом — такой тихий и пустой в последние недели, — оживает от топота её ног.

Её кукла сидит на диване и терпеливо ждет, пока Алёнка обходит гостиную с круглыми от восхищения глазами.

— Класота какая! — вдыхает, кончиками пальцев касаясь игрушек на ёлке, которую я пока еще не разобрала. А потом поворачивается ко мне и смотрит как-то пасмурно: — А моя ёлка вчела сголела, знаес? Я думаю, сто мама тозе сголела. Только папа остался.

Застываю в ужасе, когда она пожимает плечами и опускается на пол, разглядывая теперь те игрушки, которые висят на самых нижних ветках.

— Папа лаботает много, стобы заблать меня облатно домой. А пока я зыву с длугими детками.

Она выдает эти факты один за другим, без эмоций, просто констатирует страшную реальность, не до конца осознавая весь кошмар, который за ними скрыт. В груди начинает болезненно ныть. Мне внезапно остро хочется обнять её, прижать к себе и стереть из её памяти всё, что она мне только что сообщила.

Я подхожу к ней, тоже опускаюсь на пол и, ласково потянув к себе, заключаю малышку в свои объятья. Она несколько секунд сидит напряженно, а потом будто растекается в моих руках, сплетает ручки вокруг моей талии и льнёт ко мне с такой нежностью и тоской, как прильнула бы к родной матери.

— Милая, — глажу её по золотым волосам, — Алёнушка.

Она ничего не отвечает, только крепче цепляется за мой свитер. Сидим с ней вот так минут десять, пока я не понимаю, что она уснула. Ну, конечно, Господи. Ей же всего четыре. Она наверняка еще спит днём, а я её по магазинам мотала.

Аккуратно подхватив ребенка, укладываю её на диван, чтобы не разбудить ненароком, если начну подниматься с ней на руках по лестнице. Накрываю красным пледом с узором из белых снежинок.

Сама тоже сажусь под её ногами, и пишу Севастьянову, что девочка у меня дома, что она уснула. Что я покормлю её ужином и привезу сама обратно чуть позже. Дождавшись короткого «хорошо», набираюсь решимости и прошу его рассказать мне об Алёнке всё, что им известно.

«Зайдите потом ко мне, как ребенка привезете — поговорим!» — отвечает он. На этом наш диалог заканчивается.

Смотрю на девочку, думаю о ней. И забываю о своей собственной боли. О времени тоже забываю. И тоже, кажется, засыпаю. Спокойно, без снов.

И просыпаюсь резко от голоса, который я совершенно точно не хотела больше слышать в своем доме.