Книга Измена. Не знала только я, страница 23 – Аника Зарян, Каролина Шевцова

Не отвечаю на объятье — стою, будто окаменевшая, руки опущены вдоль тела. Сумка сползает с плеча и с глухим стуком падает на пол.

Света отстраняется, ее сияющие от радости глаза сталкиваются с моими — ледяными, пустыми. Ее улыбка медленно гаснет, сменяясь настороженностью. Она поправляет на плече рюкзак и щурится:

— Ой, а ты в зал собралась, что ли?

Ее голос теряет трогательную пронзительность и звучит по-взрослому твердо.

Смотрю на неё и не понимаю, как в ней так искусно уживаются ласковая дочь и предательница?

— Как прошел день рождения у Виолетты?

Не свожу глаз с её лица. С тоской признаю, что не мелькает на нём ни удивления, ни страха — только легкая досада. Света чуть ведет бровью и слегка поджимает губы.

— Нормально.

Не отрицает, не оправдывается. Откладывает рюкзак на мягкий пуф и расстегивает молнию на парке. Она поняла, что я теперь тоже знаю.

— Нормально... — повторяю с ухмылкой, прислонившись к сводчатому проёму. Мой голос срывается на шепот. — Вы отмечали день рождения любовницы твоего отца, пока я дежурила у постели его умирающей матери. Это нормально?

— Не называй ее так, — морщится дочь. — Она не «любовница». Она прекрасный человек! Она помогла папе, когда он был на грани!

— Они любовники, Света. — Произношу это слово ровно, без криков. Но внутри медленно умираю. — Она украла у меня мужа. И дочь, как вижу.

Света вешает парку в шкаф, прикрывает дверцу и снова поворачивается ко мне.

— Украла? — она не морагет. — Вообще-то, они взрослые люди, мам. Они нашли друг в друге опору. Ты сама отгородилась от нас. Жила, как амёба какая-то! Тебя же ничего не волновало, кроме анализов бабули и её реабилитации! А со вторым её ударом просто вычеркнула нас! Что мы должны были делать? Тоже заболеть? Тоже умереть, чтобы ты наконец о нас вспомнила? — Она презрительно поджимает губы. И всё так же не отводит взгляда. — Пока ты выбрала похоронить себя у постели умирающей, папа выбрал жить, мам. И Вита — та, кто ему очень подходит. Они оба сильные личности, а не вечные жертвы. И да, я это понимаю. Я не ребенок, мама. Мне почти восемнадцать. Я вижу, кто делает папу счастливым. А кто — несчастным.

В ее голосе нет злости. Есть только холодный, жестокий, подростковый максимализм. И бесконечная снисходительность ко мне — слабой, бесформенной амёбе.

— Он должен был быть мужем, — парирую, хотя уже понимаю бессмысленность этого диалога. — А ты — дочерью.

— А ты — матерью... — бросает мне упреком, вздернув подбородок. — И женой. А я и так дочь, мам. Не только твоя.

— М-да...

Слово «только» — явно лишнее в этой фразе.

Не моя...

И как я это упустила?

— Как давно ты о них знаешь, Света?

— Да какая разница? — пытается пройти в гостиную, но я не даю ей этого сделать — преграждаю путь. Дочь возмущенно округляет глаза: — О-фи-геть!

— Для меня есть разница. — Дышать становится всё труднее, как будто вокруг меня не воздух — а облако горячего пара.

— Ты не отстанешь от меня, да? — фыркает. — Достаточно давно, чтобы понять, как я к этому отношусь. Довольна? Дай пройти, мне на курсы скоро бежать!

— Значит, ты выбрала сторону.

— Я на стороне здравого смысла.

— Ты на стороне любовницы твоего отца.

— Что ты заладила, а? Любовница, любовница! Вита — моя наставница. Она помогает мне, поддерживает меня, учит.