Книга Дети Крылатого Змея, страница 76 – Екатерина Насута

— Нет.

— Не будь дурой! — рявкнул Тео. — Я и так рискую… нам давно отказано в Доме-под-Холмами… более того, наш род вовсе забыт, но это не значит, что о нас и вправду забыли. Стоит им решить, что мы мешаем, и завтра не останется в живых ни меня, ни тебя… твой дружок — Страж. Кровь пробудилась. Уж не знаю, каким чудом… и если так, то миру он нужен. Но лишь миру!

Он оттолкнул Тельму.

— Ни мой отец, ни мой дед не ввяжутся в эту войну. Они дрожат над остатками рода, не понимая, что род этот давным-давно мертв. А я… я слишком труслив, чтобы и вправду рискнуть. Ты просто будь рядом. И не верь, когда станут говорить, что он безумен.

Дверь распахнулась, с грохотом впечатавшись в стену. И на пороге возникло существо…

…определенно, безумие было не самой большой из проблем Мэйнфорда.

Зверь беспокоился.

Ему не нравилась черная труба, больше похожая на тоннель, а тоннели Мэйнфорд никогда не любил. Труба гудела и вибрировала, мелко, раздражающе, и звериная тонкая натура требовала немедленно убраться.

Куда?

Туда, куда ушла женщина.

Ее успокаивающий запах стремительно таял, и Зверь боялся, что если промедлит, то вовсе потеряет ее. А это было немыслимо.

Мэйнфорд уговаривал Зверя подождать.

Странно было ощущать собственную двоякость. И меж тем присутствие второй половины, само наличие ее воспринималось чем-то естественным.

Зверь…

Он существовал всегда.

Конечно. Он помогал выжить. Мэйнфорд просто раньше не помнил этого, а теперь разум, пытаясь восстановиться, распахивал одну запертую дверь за другой. И Зверь, избавленный от клетки, выглядывал в мир.

Осторожно.

Не веря внезапно обретенной свободе.

Он помнил, как родился на темном алтаре, когда сердце Мэйнфорда, пробитое клинком, остановилось. Он был создан из силы камня и пролитой крови, из толики безумия, старого заклятья и ритуала, который не сумели завершить должным образом, иначе Зверь изначально обрел бы свободу.

Он был даром.

А его называли проклятьем…

— Я тебя буду звать просто Зверем, — Мэйнфорд дождался гудка, прежде чем заговорить. Он облизал сухие губы, провел языком по зубам. Клыки, показалось, стали больше. Да и… Зверь тоже хотел жить. И требовал поторопиться.

А получив свободу и тело, он скатился с неудобной лежанки.

Встал.

Он держался еще неуверенно, впервые гуляя наяву. Стоял полусогнувшись, опираясь растопыренными пальцами о камень. Чувствуя его неровность. И холод. И кажется, когти отрастали… и сама возможность изменить тело больше не казалась нелепой.

Зверь вдохнул тяжелый аромат металла.

Пластика.

И чужака, который посмел приблизиться к его женщине. Он заворчал и подался вперед. По следу. А Мэйнфорд отступил, предоставляя Зверю свободу.

…цвета исчезли. Стерлись. Остались лишь все оттенки серого, и этого было довольно. Серым по серому расписаны стены, и Мэйнфорд способен увидеть след едва ли не каждого человека, которому случалось заглядывать в это помещение.

…звуки стали ярче. И запахи.

Во рту появился привкус горечи, и Зверь облизал губы, пытаясь его стереть. Он предпочел бы закусить горечь мясом, но мяса не было. Зато имелся неровный пол, каждую щербинину которого он ощущал ясно. И Зверь шевелил пальцами, втягивая и выпуская когти, не решаясь сделать шаг. Все же изменившееся его тело казалось ему не слишком надежным.