Книга Дети Крылатого Змея, страница 163 – Екатерина Насута

На губах замерла улыбка.

И Зверь заскулил.

— Погоди, — Вельма с трудом держалась на ногах. — Ты не знаешь, в чьем они разуме. Убьешь его, и тогда она точно не вернется.

…права альва.

Шанс есть. Призрачный, крохотный, но это больше, чем ничего. И Зверь отступил. Он готов ждать. Вечность? Пускай. Он ляжет, согревая женщину теплом собственного тела.

— Тебе надо идти, — Вельма опустилась на колени рядом с альвом. — Разве ты не слышишь, что там творится? Уходи… сделай, что должен… а они… они никуда не денутся.

Зверь не желал уходить.

Буря?

Пускай.

Бездна?

Ну и Бездна с нею, а вот оставить свою женщину в подземелье, рядом с тем, чье пламя почти погасло, — это выше его возможностей.

Только Мэйнфорд думал иначе.

И тяжеловесное, неуклюжее в общем-то тело развернулось. Оно с немалым трудом — подземелья не желали выпускать добычу — протискивалось по узким норам ходов. И чем выше поднимался Мэйнфорд, тем острее ощущал свое бессилие.

Буря…

…город беззащитен.

…и даже Остров, извечная цитадель, не устоит перед яростью моря.

Лопнули цепи со вплетенными в них заклятиями, которые удерживали море на расстоянии, смиряли гнев его, даруя Заливу постоянный штиль.

Рассыпались один за другим Призрачные столпы.

Хрустела защита.

И небоскребы, облитые дождем, держались из последних сил. Зверь слышал, как натужно гудят металлические остовы их, как крошится бетон. И как медленно, но верно, рассыпается он.

И вопрос времени, какое из величественных зданий рухнет первым.

Зверь выполз под дождь.

Струи воды хлестали, что плети, и это отрезвляло. Радовало злою радостью. Мэйнфорд вдохнул ледяной воздух, тело его изнывало от предвкушения. Тело его желало подняться в черно-красные небеса. И молнии притихли.

Сама буря попятилась.

Нет, она не испугалась. Стихии не свойственно испытывать страх. Скорее уж ей было любопытно взглянуть на безумца, которому вздумалось бросить вызов.

Буря позволила ему подняться.

Разомкнув веки туч, она выпялилась лунным глазом, желтушным, прорезанным трещинами. И загудели, приветствуя, ветра. А затем, повинуясь молчаливому приказу, вцепились в новую игрушку.

Зверь смеялся.

И смех этот был клекотом, а клекот прорывался и сквозь вой взбешенных ветров, и сквозь треск молний. Гром… небо кувыркалось, пытаясь стряхнуть Зверя, но теперь он был свободен.

В кои-то веки свободен.

Он слышал силу.

Он видел силу.

Вихри и протуберанцы, всех оттенков алого, перерождавшиеся в молнии. Белые ветряные нити, обманчиво хрупкие, тонкие, но способные на многое. Синих водяных змей, отяжелевших, медлительных и желавших одного — воссоединиться с материнской стихией.

Еще немного — и небеса разверзнутся.

Он видел и землю.

Внизу. Бурые и черные пятна, закрытые пока рты будущих провалов. И пятен становилось все больше. Земля отвечала огню и воде. Она спешила зарастить раны и в то же время сама готовила ямы ловушек. Под Друри-лейн, и под площадью, и почти весь Второй округ… часть кварталов Третьего…

Зверь зарычал.

Поначалу это было рыком, от которого вихри застыли, а протуберанцы почти погасли. На долю мгновенья всего, но и этого хватило.

Страж?

Наверное. Кровь и суть.

Рождение.

Молнии, перекрестившиеся на теле Мэйнфорда, принесли боль, а еще хмельную радость: он способен поглотить их силу, выпить до дна. И перенаправить.