Книга Внучка берендеева. Второй семестр, страница 61 – Екатерина Насута

Вот ямина, грязью прикрытая, глядится частью дорожки, а попадет в нее нога – и полетишь кувырком, и хорошо, если только полетишь, а не выкрутишь эту ногу злосчастную. Вот камень выперся горбиком. И корешок протянулся, норовит подножку подставить.

А я через него… и по луже, что лишь глядится глубокою, но на деле – тонка, что твое зеркло. Бегу.

Сзади пыхтит кто-то… а я уж думала, что я последняя.

Игнат?

А и не помню, откудова он взялся. Догоняет.

Хмурый.

Взъерошенный. И злой. С чего бы? С того, что последний? Так не в том задача, чтоб первым быть…

Через ручей я перескочила.

И Еську догнала, если кто и послушает, то он. Тронула за рукав и губами одними сказала:

— Неспокойно мне.

Нахмурился. Глянул вопросительно. А я что? Могла б объяснить, объяснила б, так же и сама не разумею, что не так. А оно не так… впереди ямина и мосток, через нее перекинутый, да и не мосток, деревце тоненькое, по которому пройти надобно.

— Неспокойно, – повторяю. – Будь… осторожней.

А и пущай смеются над бабьими страхами, если они пустые.

Еська кивнул и прибавил… с Евстигнеем поравнялся. Шепнул чегой-то… а тот свистнул по-птичьи… и Елисей же птицею отозвался.

Кирей споткнулся будто бы, замер, прислушиваясь.

И Лойко пыхтеть перестал, подобрался.

Ильюшка руки встряхнул, пальцы закрутил, свивая на них тонюсенькие нити силы. А если все ж таки…

— Стой, – я попробовала перехватить Игната, да руку мою оттолкнул и меня пихнул в плечо. И со злостью такой, что диву далась.

Только ходу прибавил.

Откудова силы взялись? Пролетел мимо Еськи.

И Евстигнея, который попробовал ему дорогу заступить. Через Кирееву ногу перескочил – не зря учил его Архип Полуэктович.

Я крикнуть хотела, а язык будто к горлу прилип.

Игнат же только прибавил.

В жизни так не бегал, как сегодняшним днем. Конем диким взлетел на холмик. А с него – на деревце… и сердце мое обмерло.

Оборвалось.

И вновь забилось.

Ничего. На той стороне уже Игнат обернулся и кукиш скрутил. А еще боярин, воспитанный человек… тьфу.

Елисей к ямине подобрался.

Заглянул вниз.

Ногою опробовал дерево… и отступил. На Ерему же, когда тот полюбопытствовать сунулся, рыкнул, и не по-человечьи…

— Зославушка. – Кирей стряхнул с рукава грязную пляшку. – Скажи, о радость очей моих, души отрада, что происходит?

— Не знаю, но… неспокойно.

Яма.

Обыкновенная.

Мы каждый день над нею бегаем. Сперва-то она махонькой была, чтоб, если плюхнешься – а плюхалися частенько, – не скалечилися. И что характерно, грязюка в ней завсегда до краев стояла. После яма стала глубже, ширше, а заместо грязюки на дне колья появилися.

Когда?

Я и не заметила.

Ныне ж подобралась к самому краю, вытянула шею, что гусыня. Гляжу… ровнехонькие, обтесанные, белым белы…

— Иллюзия, – сказал Ильюшка, присаживаясь у края. – Но качественная. И встроенная хлопушка. Заденешь кол, получишь ожог… несмертельно, но неприятно.

— А он выдумщик, – Кирей зашел с другой стороны.

— Ты о ком?

— О наставнике нашем. Он же полосу эту треклятую строит… значит, иллюзия. Подозреваю, что со временем и настоящие станут.

Лойко лишь плечами повел.

— Чего, так и будем стоять?

— Чужой не проходил, – бросил Елисей, присевши на корточки. Он наклонился, выгнув спину горбом, и носом в самую грязюку влез. – Архип был… от него морем несет. Вы вот…