Книга Внучка берендеева. Второй семестр, страница 51 – Екатерина Насута

Этот сам пришел.

И ядом мучит.

— Вот взять Еську… воровская душа… вором был, таким и остался… а горбатого, верно говорят, могила исправит.

— Еське трон без надобности.

Как козе баян…

— Может, и так. А может… с ним ведь проще, чем с иными, поладить. Помани золотишком, блеском славы… и кинется. Душа сорочья, гнилая…

— Не тебе судить.

— Ухарь он… и на многое пойдет, пусть не ради власти, да ради веселья, глуму дурного. А может, зависть его гложет?

К кому?

Еська из тех счастливых, кому ночью ничего не снится, а если и снится, то хорошее… пусть и спит он чутко, зато не вскрикивает, не вскакивает, как Емеля, за горло хватаясь.

И не плачет в подушку, как Егор…

…и не бормочет неразборчиво, чтоб после в пляс пуститься с невидимым медведем.

— Хорошо… тогда вот Егора взять. Боярского роду… он всегда на вас свысока поглядывал. Знал, что вы ему не ровня.

Было такое.

Давно… еще в первом поместье, когда ходил барчук, нос задравши, и Елисея не иначе, как зверенышем, не называл. За что и бит был Еремой. И Ерема бит тоже был, потому как оказался барчук не слабосилком. После вдвоем в порубе сидели. Поначалу, Ерема сказывал, каждый в своем углу, потом и вместе, так оно теплей…

— Он-то, конечно, приноровился… научился прятаться… притворяться… а может, и вправду поверил, что вы равны. Да только бывает и такое, что все равны, но иные ровней прочих. И почему бы ему, чья матушка была из рода и вправду знатного, мало хуже царского, не занять место, которое принадлежит по праву? Разве недостоин он того?

Интересно, что ответил бы Егор, если б спросить у него?

А может, и спросили?

Та же тень… как знать, не повстречалась ли она однажды Егору? И о чем говорили? О матушке его? О родичах, от этой матушки отрекшихся? О жизни тяжкой? Или о том, как боярыня отравилась… или отравили?

Власть?

Егор любил быть главным что в играх, что… он и повелевал людьми легко, без Еськиных прибауток, без Емелькиной нервической суетливости, за которой проглядывала неуверенность, будто бы по сей день Емеля не был уверен в праве своем приказы отдавать.

— А если Евстигнея взять…

Тень-гадюка в мысли заглянула? Или они были открыты? Очевидны?

— Что ты знаешь о нем?

— Достаточно, – скупо ответил Елисей.

— Или тебе кажется, что достаточно? – Она была совсем рядом, и к запаху камня, крови добавился еще один – холодная нота металла.

Болотного железа.

Вываренного, вымученного из руды. Выплавленного в старом горне… в этом запахе была своя магия, которая откликалась на зов луны, и Елисей слушал шепоток, вплетающийся в голос тени.

— Несчастный сирота, брошенный… выживший не иначе чудом… прибившийся к скоморохам… едва ли не до смерти задранный медведем… до чего красиво выходит. И сам не помнит о том, что было… или говорит, что не помнит?

…болотный дух не вытравить огнем.

И Елисей слышал утробные вздохи багны. Шипение воды, встретившейся с пламенем. Рокот огня. Хрип руды…

— Или, если не помнит, что готов он отдать за свою память?

То, что есть.

Черные бусины и поясок плетеный. Больше у него ничего нет.

Ни у кого из них, пожалуй, ничего нет. Разве что Ерема подушку сберег, верил, будто мамкой отшитая.

— А твой брат? – Расплавленное сырое железо стекало по желобу, оно застынет корявым бруском, слишком мягким, слишком рыхлым, чтобы сделать из него меч.